Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

лицо сделалось настороженным, почти детским — как у человека, которого поймали врасплох, хотя он и ждал этого момента давно. На пальцах уже подсыхала краска, ладонь невольно сжалась вокруг тряпицы, а дыхание стало чуть громче слышно в тесной, душной комнате.

— Для покоев? Княже… обычные иконы для покоев делают боярам, да. Но ты…

— Да, — перебил Владимир. — Я знаю, что делают. Я не спрашиваю, что обычно.

Иконописец сглотнул.

— Хорошо. Так что за образ? Богородица? Архангел? Спас?

Владимир отвёл взгляд. Лицо напряглось, словно он впервые за долгое время говорил с живым человеком, а не с тенью из своих ночей.

— Нет. Не они.

— Тогда кто? — старик нахмурился. — Кого писать?

Тишина зависла. Лампада потрескивала, словно боялась погаснуть.

— Девушку, — сказал Владимир.

Иконописец сразу побледнел.

— Княже… это так нельзя. Икона — это образ святых. Не простых людей. Это грех. Это…

— Ты сделаешь, — тихо сказал Владимир.

Старик отступил к стене, словно искал рукой выход.

— Княже, я же… меня же потом… это же… если узнают…

— Никто не узнает, — отрезал Владимир. — Никто.

Он шагнул ближе. Тень от лампады легла на его лицо так, что старик невольно перекрестился.

— Нарисуешь. Здесь. Как я скажу.

— Но кого? — прошептал иконописец. — Хоть имя скажи. Чтобы я знал, какой лик писать.

Владимир сжал пальцы так сильно, что костяшки побелели.

— Её звали Кира.

Старик ждал продолжения, но князь молчал.

— Хорошо… — старик осторожно открыл свёрток с пустой доской. — Опиши… если можешь.

Владимир медленно подошёл к стене и коснулся пальцами шершавого дерева, словно гладил чью-то щёку.

— Лицо молодое. Очень. Семнадцать.

Старик поднял взгляд.

— Семнадцать…?

— Да, — сказал Владимир, словно обрубил. — Семнадцать.

— Княже… если она умерла… может, хочешь, чтобы я сделал её лик старше, мудрее…

— Нет!

Лампада дрогнула, едва слышно зазвенела цепочка — её пламя взметнулось и на мгновение заплясало по стенам от резкого крика, разорвавшего глухую, густую тишину. Воздух словно стянуло крепче, ладан осел ещё ниже, а в тесном пространстве стало трудно дышать.

Иконописец остолбенел, как врос в пол: кисти повисли в воздухе, одна ладонь сжалась так, что посинели костяшки. Взгляд его остановился на князе, в нём застыла смесь страха и чего-то похожего на упрямую, горькую решимость — как у человека, который вот-вот переступит черту, но боится сделать этот шаг вслух.

Владимир стоял неподвижно, тяжело, будто и не он только что крикнул. Он выдохнул медленно, будто с усилием сдерживал что-то, что едва не прорвалось наружу: не то боль, не то усталость, не то какой-то горький приговор самому себе. Грудь его медленно поднялась и опустилась, в полумраке лицо казалось ещё жёстче — в складках рта дрожала усталость, в глазах, устремлённых в сторону, стояла сдержанная, горькая тоска.

— Нет… — повторил он тише. — Такой, как была.

— Хорошо, — старик быстро закивал. — Как была.

— Глаза… — сказал Владимир, — глаза большие. Тёмные. Смотрели всегда так, словно видели дальше всех нас.

— Я понял.

— Волосы тёмные тоже. До плеч.

— Понял, княже.

— Рот маленький. Она… — он запнулся, а голос стал неровным, — она почти не улыбалась. Но когда улыбалась…

Иконописец спросил осторожно.

— Хочешь, чтобы я это передал? Или чтобы лик был строгим?

— Строгим, — сказал Владимир. — Но живым. Не холодным.

— Живым? — старик удивился. — На иконе?

— Да.

Старик снова хотел возразить, но не посмел.

— Княже… а атрибуты? Что в руках? Обычно святому дают крест, свиток, книгу…

Владимир резко повернулся.

— Ничего не давай. Пустые руки.

— Но так не пишут…

— Пиши.

Старик опустил глаза.

— Хорошо.

— И ещё, — сказал Владимир. — Никакого нимба.

Иконописец дрогнул.

— Княже! Это же кощунство. Если нет нимба — это просто портрет!

— Да, — тихо сказал Владимир. — Просто портрет.

Старик медленно сел на низкую скамью, словно ноги перестали держать.

— Это опасно, княже…

— Я знаю.

Он прошёл к лампаде, поправил фитиль, чтобы огонь горел ровнее.

— И вот ещё что, — сказал он. — Лампада будет гореть здесь. Всегда. Ты понял?

— Да.

— Даже если я прикажу иначе. Даже если кто-то спросит — для чего. Ты будешь говорить, что так надо. Что это обет.

— Обет кому? — тихо спросил старик.

Владимир посмотрел на огонь.

— Ей.

Старик перекрестился снова — уже не из боязни, а словно из сострадания.

— Я сделаю, княже. Как скажешь. Только скажи… для чего тебе это?

Владимир долго молчал. Огонь лампады трепетал, отражаясь в его глазах.

— Чтобы помнить, — сказал он наконец. — И чтобы…

Он запнулся, словно не мог подобрать слово.

— Чтобы хоть что-то из неё осталось, — прошептал он.

Старик кивнул.

— Тогда я начну сегодня же.

— Начинай, — сказал Владимир и повернулся к двери.

Перед тем как выйти, он остановился.

— Только никому, — добавил он, не оборачиваясь. — Даже священникам. Особенно им.

— Никому, — подтвердил иконописец.

Владимир вышел и закрыл дверь. Лампада дрожала среди тишины, а иконописец долго сидел над пустой доской, боясь прикоснуться к ней, словно это не дерево, а чужая судьба.

Пыль стояла в воздухе густая, будто налитая вода, — настолько тяжело, что казалось: проведи рукой, и она послушно слежится, останется на ладони серым, колким налётом. Внутри Десятинной не было ещё ни света, ни величия — только сырой, гулкий остов, тяжёлый каркас будущей святыни, где каменные стены звенели в ответ на каждый шаг, а холод цепко впивался в ноги и пальцы, не отпуская даже под плащом.

В воздухе перемешивалось всё: горечь свежей извести, резкий запах каменной пыли, чуть уловимый след ладана, который приносили сюда накануне, чтобы отогнать сырость, но тот только перемешался с остальными запахами, стал тяжёлым, пряным, першил в горле. Этим воздухом невозможно было дышать легко, каждое движение отзывалось сухим кашлем, даже дыхание Владимира казалось громче обычного — прерывистое, острое, чужое.

У дальней стены, ещё укрытой грубыми строительными лесами, темнела маленькая ниша — примитивная, выдолбленная наспех, с неровными краями, где известь легла толстым слоем. В этой нише должно было появиться что-то особое, но пока она оставалась пустой, дышащей сыростью, лишь на нижней ступеньке заметна была небольшая царапина —