Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

холодны и внушительны, и с каждым новым оборотом казалось, будто стены становятся ещё выше, пение — ещё отстранённее, а весь этот блеск всё дальше от живого огня, что прятался в углу, почти вне времени.

— Сегодня мы освящаем церковь Десятинную, первый храм великой Руси, основанный благочестивым князем Владимиром…

Толпа загудела, звук рос волной: кто-то торопливо перекрестился, будто надеялся оградить себя от дурного знака, кто-то глубоко поклонился, скользя взглядом по иконам, кто-то шептал молитву, почти не открывая рта. Воздух в храме дрожал от голосов, от блеклого света свечей, от напряжения, которое казалось живым, зыбким, не поддающимся контролю.

Владимир стоял в самом центре, слушая речь митрополита — или делая вид, что слушает. Слова катились мимо него, не находя в душе ни отклика, ни сопротивления, — они пролетали, как зимний ветер по пустому двору. В ушах звучал только ровный, тихий треск лампады, чей огонёк горел у дальней стены, отчаянно ровно, будто наперекор всему — празднику, толпе, чужим голосам. Это пламя стало для князя единственным настоящим звуком, единственной реальностью среди суеты и тяжести чужих ожиданий.

Добрыня, заметив, как тяжело князь стоит, снова осторожно наклонился сзади, чуть пригнувшись, чтобы не привлекать к себе внимания. Он склонился ближе, так, что мог почти неслышно обратиться к Владимиру, если понадобится, — в его движении была тревога, забота, и чуть заметный страх за того, кто, кажется, сам себя перестал узнавать.

— Володя… ты точно… ты стоишь так, будто…

— Замолчи.

— Ну правда, я же вижу…

— Добрыня. Убери руку.

— Ладно…

Он убрал. Митрополит закончил речь и поднял крест.

— Благословен…

Голос митрополита внезапно стал резче, громче, перекрыл даже треск лампады — звук его ударил по сводам, словно где-то высоко над головами лопнула невидимая струна или раскололся древний камень. В этом голосе было что-то непривычное, почти страшное, будто сквозь привычный строй слов прорвалось нечто чужое, тяжёлое и неостановимое.

Толпа вздрогнула — словно по спинам разом прошёл холодок. Кто-то не удержался и попятился, кто-то замер, вцепившись в рукав соседа. Несколько женщин вскрикнули, тонко, срывающимся голосом, сразу прикрыв рот ладонью, будто пытаясь заглушить собственный страх. Шёпот тут же стих, в храме стало ещё теснее от молчания.

Священники, стоявшие вдоль стен в своих золотых ризах, переглянулись — в их взглядах мелькнула тревога, неуверенность, кто-то сжал крест на груди, кто-то чуть опустил глаза. В этом коротком обмене взглядами было и недоумение, и страх перед чем-то, что вдруг стало слишком реальным даже для самых привычных, самых святых стен.

— Это нормально! — закричал один диакон. — Камень оседает, храм новый!

— Да, да, новый! — подхватил кто-то из толпы.

Но Владимир не повернулся на звук. Он смотрел только на лампаду.

— Княже… — попытался снова мастер. — Ты точно в порядке?

— Это гробница, — медленно сказал Владимир. — Понимаешь?

Мастер растерянно моргнул.

— Гробница? Но это храм…

— Для вас храм. Для меня гробница.

— Княже… так нельзя говорить. Здесь люди…

— Я сказал, что сказал.

Пение вновь вспыхнуло под сводами — громкое, торжественное, будто старались заглушить всё, что потревожило храм только что. Голоса поднялись дружно, но в этой волне слышались сбивчивые нотки: кто-то опережал мелодию, кто-то терял слова, кто-то просто тянул за другими, не до конца веря тому, что поёт. Всё смешивалось в единую, тяжёлую как ладан, музыку — и казалось, что сам воздух дрожит, наполняется этим звуком до самого верха.

Когда митрополит, вытянувшись до предела, произнёс последние слова освящения, толпа — слаженно, как одна огромная волна, — перекрестилась, низко, будто пытаясь прикрыться жестом от всего, что стояло между этими стенами. Храм словно выдохнул: шум постепенно стих, и в этом облегчённом эхе тишины на мгновение показалось, что стало легче дышать.

А Владимир всё стоял на прежнем месте, не двигаясь, не реагируя на шум и движение вокруг. Он не сводил взгляда с маленькой лампады в нише — её огонёк жил отдельно от всего, что происходило вокруг, не дрожал, не гас, не звал и не утешал. В этот миг князь подумал неожиданно ясно: «Она здесь. Ближе уже не будет».

Эта мысль срезала всё остальное, заставила грудь стянуться холодом.

Он не ощущал триумфа — ни ликования, ни гордости, ни силы. Не было чувства Божьего присутствия, как ждали и обещали. Не было чувства Руси — той самой, ради которой он жил и умирал, строил, ломал, жёг и каялся. Всё исчезло, осталась только пустота, похожая на гробницу: холод, камень, и маленькое пламя, упрямое и одинокое.

Служба закончилась, словно рухнула тяжёлая занавесь. Люди, облегчённо, шумно, толпой двинулись к выходу — кто-то спешил, кто-то задерживался, кто-то оборачивался на прощание, но никто уже не оглядывался на князя. Добрыня подошёл ближе, мягко дотронулся до плеча Владимира — жест осторожный, почти детский, как если бы хотел разбудить человека, который застрял между этим миром и чем-то, что давно ушло.

— Володя… идём?

Владимир медленно кивнул.

— Идём.

Но прежде чем уйти, он ещё раз посмотрел на лампаду — на то маленькое пламя, которое было честнее всех молитв.

Глава 107. Наследник памяти

Горница была наполнена низким, нервным гулом, будто в стенах поселился невидимый рой пчёл, который не унимается даже в темноте. Каждый шорох, каждое движение отзывалось вибрацией — серебряные кубки звякали о столы, неловко дрожали в руках бояр, иногда звенели, если кто-то слишком резко поднял чашу или поставил её обратно. На длинных столах толпились блюда, но никто не спешил есть — перешёптывались, заглядывали друг другу в глаза, ловили чужие слова, выискивали в них то, что не было сказано вслух. Епископы переглядывались, брови их были сведены, глаза бегали из угла в угол — напряжённость была не меньшей, чем на поле боя. Дружинники стояли вдоль стен, по стойке, но взгляд у каждого был внимательный, цепкий, будто все ждали сигнала, после которого праздник станет бурей.

Братислав стоял рядом с отцом, вытянувшись до предела — прямой, крепкий, с выражением не столько уважения, сколько настороженного ожидания. Плечи напряжены, губы сжаты, руки то скрещиваются на груди, то нервно скользят по плащу. Плащ у него был тёмный, без ни одной вышивки, без золотой окантовки — видно, что выбирал нарочно, чтобы не выделяться, чтобы не дать повода для пересудов, не вызвать зависть или усмешку.

Но шёпотки всё равно ползли по залу — невидимые змеи,