Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Шёпот в тот же миг обрывался — будто незримая рука резко перерезала тонкую, натянутую нить. Ощущение пустоты сразу разлилось по храму, и каждый теперь слышал только своё дыхание, да глухой, неровный стук сердца в груди.

Священники, заметив эту перемену, взяли псалом ещё громче — голоса их полетели по сводам, с отчаянной силой, будто пытались заглушить не только разговоры, но и саму неловкость, оседающую в воздухе. Пение стало напористым, чуть резким, оно отражалось от камня, наваливалось со всех сторон, будто пыталось поглотить всё живое и оставить только себя — вечное, неизменное, не зависящее ни от князя, ни от толпы, ни от тех немых теней, что копились в самых дальних углах церкви.

— Господи, благослови дом сей…

Гул покатился по храму, как плотная волна — не то эхо, не то тяжёлый вздох самого камня. Воздух затрепетал, задвигался, будто кто-то в самом сердце Десятинной взмахнул крылом или пригнулся под тяжестью невидимого груза. Боян, стоявший чуть сбоку, вдруг поднял палицу, коротко и уверенно ударил ей по щиту — звук получился низкий, глухой, будто ударили в закрытую дверь или в грудь. Этот удар пронёсся по залу, затряс даже свечи на алтаре, и будто напомнил всем: здесь не только священные слова, здесь ещё жизнь, железо, память о других днях.

Митрополит склонился вперёд, перенеся тяжесть тела на посох. Лицо его осталось таким же непроницаемым, только во взгляде на миг промелькнула тень — то ли досады, то ли усталости. Склонившись, он будто собирал слова в кулак, подбирал силу, чтобы снова повести за собой голоса, удержать порядок, отгородить службу от любого постороннего вмешательства, от любого напоминания, что за этими стенами ещё бушует другой мир, и он совсем не похож на этот золотой, мёртвый свет.

— Теперь, государь. Подними руку.

Владимир поднял. Рука дрогнула. Он сжал пальцы, чтобы не было видно.

— Всё, — тихо сказал митрополит. — Теперь стой.

Владимир стоял, не двигаясь, выпрямившись чуть больше, чем требовала церемония, — так, что спина ныла, а пальцы бессознательно сжимались в складках одежды. Сквозь пёстрый строй священников, среди их тяжёлых облачений и вспышек золота, он вдруг ясно увидел нишу в дальней стене. Там, почти незаметная в тени, горела его лампада — ровно, спокойно, будто всё, что происходило вокруг, не имело к ней никакого отношения. Огонёк жил сам по себе, не зная ни о пении, ни о мёртвом сиянии, ни о людском страхе.

На мгновение у Владимира сжалось горло, дыхание стало неровным — воздух вдруг показался вязким, тяжёлым, наполнил грудь так, что хотелось открыть окно, выйти из-под сводов, где камень сам будто наваливался сверху. Он попытался сделать глубокий вдох, но в груди всё равно оставалась какая-то пустота, давящая и холодная, как разлившийся по полу дым.

Митрополит краем глаза уловил перемену. Его внимание не ускользало ни одна мелочь — он задержал взгляд на князе чуть дольше, чем позволяла служба. Во взгляде митрополита на миг появилось что-то человеческое: тревога, удивление, или даже лёгкая настороженность, словно он понял — здесь, сейчас, в этом храме происходит нечто, что не укладывается в привычные слова и обряды.

— Ты всё хорошо? Может…

— Молчи, — сказал Владимир, не оборачиваясь. — Просто молчи.

— Я хотел лишь…

— Я сказал — молчи.

Священник, заметив перемену в лице князя, едва заметно сглотнул, горло у него вздрогнуло в складках рясы. Он быстро, почти неслышно сделал шаг назад — как будто хотел исчезнуть, раствориться в толпе своих собратьев, дать воздуху между ними чуть больше свободы. Его взгляд скользнул по лицу Владимира, потом вниз, к полу, и ещё раз — туда, где у стены дрожал крошечный огонёк.

С другого края, не так громко, но с настойчивой заботой, подошёл Добрыня. Он двигался чуть медленнее обычного — плечи сутулились, рука дрожала, будто не знал: стоит ли мешать князю, стоит ли трогать его сейчас. Добрыня аккуратно, почти с извинением, коснулся Владимира за локоть — жест был осторожным, почти несмелым, словно он опасался спугнуть невидимую грань между князем и всем окружающим. На мгновение их взгляды пересеклись: в глазах Добрыни мелькнул вопрос, тревога, готовность принять на себя часть чужой тяжести, если князь позволит.

Но Владимир всё ещё смотрел вперёд — туда, где горел маленький огонь, где среди всей этой золотой, мёртвой суеты жил один-единственный, едва заметный свет.

— Володя… если тебе… может выйти на воздух? Тут жарко. Люди и не заметят…

— Стою, — рыкнул князь.

— Но ты белый весь. Посмотри на себя…

— Я сказал: стою.

Добрыня поднял руки, сдаваясь.

— Ладно. Как хочешь. Только не падай тут. Ещё подумают, знак какой.

— Добрыня.

— А?

— Убери руку.

— Ладно…

Он убрал. На клиросе византийский певец взял протяжную ноту — такую долгую, что у нескольких дружинников дрогнули лица.

— Княже… — снова шёпот сбоку. Строитель. Тот самый. — Если что… лампада… она держится крепко. Я проверял.

Владимир перевёл на него взгляд.

— Ты зачем это говоришь?

— Ну… ты смотришь на неё так, будто она вот-вот…

— Она не должна падать.

— Не должна. Я же говорю — крепко стоит.

— Хорошо.

— Если хочешь… я могу потом заменить крюк. На ещё крепче.

— Не тронь, — резко сказал Владимир.

Мастер вздрогнул.

— Ладно… ладно, не трону.

— Никогда не тронь.

— Как скажешь.

Пение перешло в новый стих. Митрополит поднял руки — служба входила в финальную часть освящения.

— Государь, — тихо проговорил он, — сейчас нужно подойти ближе. К алтарю.

Владимир шагнул вперёд, с трудом высвобождаясь из чьей-то заботливой руки, и в этот миг пол под ногами отозвался леденящим, мёртвым холодом — не как камень храма, а как земля могильная, укрытая тяжёлой плитой. Звук шагов был глухим, будто каждый удар сапога разносился по пустоте под этими сводами, напоминая о том, что всё великое и шумное однажды становится тишиной.

Митрополит вытянулся ещё выше, развернулся к народу, и голос его прозвучал громко, раскатисто, отразился в каменных сводах как эхо старого набата. Он начал речь, медленно и веско, вкладывая в каждое слово торжественность обряда и что-то ещё — неустанную требовательность, сдержанную тревогу, желание вернуть всё к привычному порядку. Его слова были выверены,