Погоня за судьбой - Ди

Он снова улыбнулся. Я сделала небольшой глоток из кружки. Чай был великолепен, он уносил мои чувства далеко на север, в нежную и свежую прохладу.

— Горько и иронично, — заметила я, — погибнуть от собственноручно выпущенного на свободу чудовища, не находите?

— И крайне непрофессионально, — кивнул Шен. — Мелинде нужно было держать себя в руках. И вам, кстати, тоже.

— Она собиралась ставить опыты на моём друге. Неужели вы бы на моём месте спустили такое на тормозах?

— Конечно. Как я уже говорил, настоящий учёный должен быть бесстрастен. Для учёного существуют лишь четыре неизменных ключевых принципа: коллективизм, универсализм, организованный скептицизм и бескорыстность. — Голос Шена был совершенно спокоен, будто он отвечал на экзамене досконально выученный материал. — Всё остальное — это либо предмет для исследования, либо помеха, которую нужно устранить, либо незначительная для исследования вещь. Ваш друг — это наш предмет для исследований. А вы — помеха. В том случае, конечно, если будете этим исследованиям мешать…

«Помеха». Он задумчиво потёр подбородок, а мои механические пальцы непроизвольно царапнули гладкую поверхность чашки — и я на секунду представила, как они сжимаются на его горле. Лишь на секунду… Я впилась взглядом в его единственный живой глаз, пытаясь найти там хоть один намёк на сарказм, но… он действительно так думал.

— Впрочем, сейчас нам не до изысканий, — невозмутимо продолжал он. — Люди были профилем Мелинды, и работы в этом направлении теперь придётся отложить до прибытия на материк.

Я испытывала смесь удивления и отвращения от слов Шена, но осуждать его не могла. Для него Рамон и все остальные люди были чужими.

Взяв чашку в руки, я обречённо вздохнула.

— Что можно сделать, чтобы его спасти? — спросила я, глядя в дымящуюся жидкость цвета бронзы.

— Теоретически — гемотрансфузия с полным очищением крови. Здесь такого оборудования нет… Антиприонные препараты и, конечно, упорная работа неврологов, если к тому времени личность не успеет необратимо раствориться.

— А времени у него сколько?

— Это зависит от особенностей организма, — задумчиво пробормотал Шен. — Так или иначе, через два-три дня будет уже поздно…

Я мысленно нарисовала карту. Три тысячи километров до ближайшей жалкой клиники с аппаратурой десятилетней давности. Даже если круглосуточно гнать машину, стирая в пыль протекторы «Зубра», мы не успеем. А если по воздуху? «Кондоры» превратят любой челнок в огненный гриб на взлёте.

Я перестала дышать. Не специально — просто тело поняло раньше, чем в голову, словно кувалдой, ударила мысль:

«Выхода нет».

Лаборатория стала не убежищем, а нашим саркофагом.

Вязкое ощущение безнадёжности всё сильнее давило на сердце. Я молча отставила недопитую чашку в сторону и покинула жилище учёного…

* * *

Василий был на своём месте — в комнате охраны, в окружении распотрошённых электронных устройств. Он сидел, забросив ноги на стол, а помещение было наполнено шумом радиопомех. Заметив меня, обернулся и раздосадовано протянул:

— Ни-че-го. Тишина в ответ. Не работает этот ваш ретранслятор, зря я вас гонял к обломкам.

— Ожидаемо, — сказала я. — Но я пришла к тебе по другой причине. Можно мне спуститься к Рамону?

— Вообще, нежелательно.

— Давай хотя бы сходим и проверим. Если всё нормально — впустишь меня к нему ненадолго.

Василий помялся, почесал щетину.

— Ладно, чёрт с тобой. Сидит там, скучает, поди… Только быстро.

Офицер нехотя выбрался из кресла и жестом пригласил следовать за ним. Уже знакомые коридоры привели нас к лестнице. Холл злополучной лаборатории нисколько не изменился — всё так же гудели механизмы в помещении запретной зоны, а дверь в тюремный блок была закрыта — пленники были на своих местах…

Рамон сидел на своей кровати и листал какую-то глянцевую беллетристику многолетней давности. Завидев меня, он резко, почти судорожно вскочил и буквально укутал своими объятиями, будто я была спасательным кругом. Василий не жалел для невольника расходных материалов — белоснежная пижама на нём буквально хрустела от чистоты и пахла химией. Больницей.

— Пришла навестить старика? — улыбнулся мой друг.

— Не такой уж ты и старик, Рамон, — возразила я, высвобождаясь из медвежьей хватки. — Держишься молодцом. Выспался?

— Да, в отличие от Джона. Я в курсе, что он вам там устроил. Знал бы, что так будет — самолично пристрелил бы беднягу.

— Беднягу? Как вспомню его лицо — аж передёргивает. — Я поёжилась, и мне вдруг стало чудовищно тоскливо. — Рамон… Я до смерти боюсь увидеть тебя таким же…

Наставник сел на свою кровать и вдруг стал серьёзным, собранным, как тогда, на тренировках.

— Ты можешь пообещать мне одну вещь, Лиза?

— Какую? — Я присела рядом с ним.

— Когда настанет время, ты меня убьёшь. Не хочу стать… этим. — Он неопределённо махнул рукой, а слово «этим» повисло в воздухе, как угарный газ.

— Неужели ты уже смирился с тем, что они тебе надиагностировали?

— Не знаю… Я просто… готовлюсь.

— А может, это всё чушь, и всё будет хорошо, — предположила я.

— В таком случае будет повод порадоваться. Но, в конце концов, каждому из нас отпущен свой срок.

Я смотрела на него и не могла узнать. Рамон — и вдруг «отпущен свой срок»? С каких пор? Он никогда не верил ни в бога, ни в чёрта, ни в судьбу, а теперь говорит о предопределённости, как сломленный старик.

— Отпущен? — вырвалось у меня резче, чем хотелось. — Кем это отпущен? Ты же сам понимаешь, что это самая обычная отговорка, чтобы было легче смириться!

Порыв злости захлестнул меня. Человек, сидевший рядом, всегда был неприступной скалой, надёжной и незыблемой. И я не могла смириться с тем, что сквозь эту скалу пролегла трещина.

— Ты же боец! — Голос у меня неожиданно сломался — как у подростка. — Ты же всегда учил меня сражаться до конца! И я пытаюсь — каждый раз встаю и иду, хотя давно уже не хочу вставать!

Он молчал, глядя в пол.

— Пока человек не сдаётся, он сильнее своей судьбы, — продолжала я. — Так говорил Ремарк. Был такой писатель. Но ты… Ты ведь уже сдался! Сдался заранее!

Слова вырвались прежде, чем мозг успел их отфильтровать. Я увидела, как Рамон медленно моргнул, будто от удара.

Тишина повисла такая, что я слышала, как где-то за стеной гудит электрическое оборудование. И меня тут же накрыла волна леденящего ужаса… ведь я кричала не на него. Я кричала на безликую судьбу, а он был просто ближайшей мишенью, грушей для битья — и стало стыдно.

— Прости меня, — выдавила я из себя. — Я не знаю, что ты чувствуешь. Может быть, тебе сейчас именно смирение и нужно…

— Ничего подобного. — Он