Хроники Затерянных Станций. Часть 1. Дом - Владлика Чистякова (Night train)

Молчун вперёд ступил и мяту уронил: горшок упал и, как назло, разбился. Точно ребёнок, он хихикнул, сделав глупость, совсем не собираясь убирать. У толстяка была своя златая мудрость: коль не попросят, я не буду помогать! Молчун быстро затолкал горшок носком, и растение, и землю под диван.

– Я не нарочно, – выдал мерзким голоском, приняв позицию молчать, как партизан, и стал разглядывать большие стеллажи. Из дерева. Сколоченные спешно. А на полу лежали в свитках чертежи: оранжереей станет База неизбежно. И будут жить, как в «ботаническом саду», скитальцы, сочной зеленью питаясь. Девичий голос произнёс:

– Уже иду!

– Тебя я, Травница, уж час как дожидаюсь! – надменно фыркнул толстый, и чихнул. Из-за угла мелькнула белая коса. Молчун свои губёшки вмиг надул, а в глазе прям дрожит каплей слеза. – До меня нет никому из вас и дела! Нет жалости, один сплошной упрёк!

От его выходки девчонка побелела, удивившись наглости малёк.

– Ты… чего пришёл?

– Как видишь, за лекарством! Что, не заметила, что я глаголю «в нос»? У меня насморк! – начались его мыта́рства.

– Как долго?

– Травница, что это за допрос?

Девчонка выдохнула, не желая с ним ругаться. Когда болел, он был грубее во стократ и мог по часу глотку рвать, не униматься. Такой извилистый, неугомонный гад.

– Я сделаю тебе отвар ромашки, – девушка пошла на компромисс. У каждого внутри свои замашки, ну а Молчун… То юноша-каприз. А в прошлый раз… Вот там беда-бедой. Год назад Молчун так крепко заболел, и напрочь перестал владеть собой. Стал громко кашлять, даже похудел. Он по Станции ходил, как приведение, обмотавшись, словно в кокон, в простыню. И любое ветра дуновение, насквозь рвало хрупкую броню.

Кудряш ругался:

– Почему не в карантине?!

– Мне скучно, – он хрипел тому в ответ. А самого крутило, будто бы в турбине. – Я посижу немного с вами, можно?

– Нет! – главарь его своим пинком вернул обратно. – Нечего выгуливать бронхит. Я принесу тебе таблетки, слышишь?

– Ладно. Ах, как же голова моя болит, – Молчун закрылся в своём скромном помещении: карантин был размещён прямо в углу, в отдельной комнатке, без света и общения. Зимой – не холодно, не душно и в жару. Из мебели – кровать, и пара стульев, а также тумбочка с отколотым углом. На ней лежала вилка с парой зубьев. Не блистала эта комнатка добром. Напротив карантина виден склад, что был, по сути, комнатой Кащея: в его покоях лампы целый день горят…

– «Ибупрофен», увы, Молчун, не панацея, но… что имеем, как говорится, – выдал главарь, поставив рядом с Молчуном стакан с водой. – Прими лекарство, ну а я зажгу фонарь.

– Кудряш, что будет… в будущем со мной?– вопрос требовал истины, но правда не легка. Безысходностью пахнет комната и давит серостью стен. И пусть ободряюще хлопнет по плечу чья-то рука, она не возьмёт боль с собою, и не даст счастья взамен…

Молчун закашлялся, из глаз брызнули слёзы. Кудряш нахмурился, грузно присел на стул. Витали в воздухе печальные прогнозы, но главарь своей рукою их смахнул. Лидер медленно и как-то угрюмо парню задал вопрос:

– О чём, Молчун, ты задумался? К чему, боле́зный, ты клонишь?

– Я поправиться смогу? – спросил парнишка, говоря по-прежнему в нос.

– Конечно, – выдал лидер, сжав зубы. Молчун фыркнул недовольно:

– Да ты гонишь… – худой толстяк взором царапал потолок. – У меня температура тридцать восемь неделю не спадает… А видок? Я выгляжу, как пьяница в колхозе! Пей – не пей этот тупой «Ибупрофен», хоть вместо сухарей его грызи..!

– Не устраивай при мне дешёвых сцен: температура лишь подскочит.

– Не грози, – Молчун запил свой препарат одним глотком. – Теперь не трогайте меня. Хочу поспать.

– Как скажешь… – главный думал о больном. Он вышел, чтобы парню не мешать. Но не успел даже от двери отойти, как позади раздался гулкий вой: Молчун ревел, закрыв лицо подушкой, но ей не удержать сих бурных чувств. На Станции каждый знал: Молчун – большой лентяй, повеса, трутень, но точно не герой, так почему же светлая молитва бежала без оглядки с чьих-то уст? Кудряш не верил в Бога – в нём он был глух и нем: все эти митры, церкви, молитвы, купола… Кудряш не знал, какую важность нёс город Вифлеем, но знал простую истину – Земля была кругла.

Застыв у двери, он всё слушал, как надрывался зверь: попав в капкан, он мог не выбраться без чьей-нибудь руки. Внутри лидера разверзся океан потерь, и юноша только сильнее сжал свои кулаки. Он не знал, о чем сейчас размышлял толстяк, но с его немалым навыком хорошего диагноста, лидер мог утверждать: в отчаянии здоровяк, и сдаться мог бы тот до неприличия просто.

В зале же главаря ждал его верный хвост: Синица, Длинный, Змей и грустная Воробей. Лидер вздохнул – он понимал: всё сейчас было всерьёз. Но вдали мерцала надежда и надо мчаться за ней.

– Ну как он? – выдавил Длинный. – Справляется?

– Нет, ему хуже, – шёпотом выдал расстроенный и напряженный Кудряш. – Об остальном говорить – не здесь.

– Может, пойдём наружу? Там процветает более уравновешенный пейзаж, – Змей предложил, а все лишь покивали. На улице и, правда, была тишь: облака, как майонез в борще, застряли, и постепенно растворялись в свёкле лишь. Ребята примостились на скамейке, и только лидер возвышался, как скала. В нём будто вечные искрились батарейки, даруя Станции свою волну тепла. Все ждали от парня хоть каплю какой-нибудь информации. Хотя, судя по взглядам, больше ждалиблагую весть. Лидер соврал бы, но только… не в этой, увы, ситуации, даже если в его словах боли итоски было просто не счесть.

– Температура держится. Глубокий влажный кашель, – посе́товал вожак. – Молчун гуторит в нос. Одышка незначительная, хрип, увы, ярчайший, и похоже начал развиваться цианоз.

– Что это значит? – молвил Длинный.

– Что значит? Пневмония,– сказал Кудряш и сигарету смачно закурил. – Нам нужны антибиотики, как кислород. Любые.

– Да…дела не сахар, – Змей горечь разделил.

Ненадолго над ними повисло серой тенью, как туча, молчание. Каждый примирялся, верно, с мыслью, что Молчуна может и не стать. В глазах Воробья, как рубин, мелькнула искра отчаяния. Никто не мог до конца услышанное осознать. Главарь пнул