Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

на него прямо. — Публикации за рубежом. «The Lancet». Лёва, на это даже у Жданова не всегда получается согласование. Громов и Артемьев зарубят на корню. Любая передача данных за границу, даже научных — это шпионаж в их параноидальной картине мира. Ты это знаешь.

Лев откинулся в кресле, уставившись в потолок. Он знал. Он знал всё, что сказала Катя. Каждое слово было правдой. Мясников приходил не как рядовой сотрудник. Он приходил как государь в свою вотчину. Со своим уставом, своей дружиной и своими требованиями к сюзерену.

«Но он же прав, — думал Лев, глядя на трещину в штукатурке над дверью. — Без таких условий он и не должен соглашаться. Талант такого уровня — редкость. И он имеет право на особые условия. Иван Горьков из 2018 года ликовал бы: „Мясников! В одном проекте!“ Лев Борисов из 1945 должен думать, как вписать этого льва в уже сложившийся прайд, где у каждого свои амбиции и свои территории».

Он выпрямился.

— Значит, будем договариваться. Со всеми. С Виноградовым — предложим ему быть научным консультантом всей программы «СОСУД». Сохраним лицо, дадим почётную роль. Со ставками — выжмем из Москвы, пригрозив, что Мясников уедет обратно в Ленинград, и мы потеряем уникальный шанс. С площадями — пересмотрим всё. А с публикациями… — он замолчал. Это был самый сложный пункт. — С публикациями это будет наш следующий рубеж с системой. Нам нужно будет доказать, что советская наука должна быть видна миру. Что это — вопрос престижа страны. Не шпионаж, а демонстрация силы.

— Ты веришь, что они купятся? — спросила Катя без тени надежды.

— Нет, — честно ответил Лев. — Но я верю, что есть обходные пути. Через Жданова, через личные связи. Через «случайно» переданные тезисы на международные конференции. Мы найдём способ. Главное — чтобы он приехал.

Он взял письмо, аккуратно сложил его.

— Вызывай ко мне Владимира Никитича. На завтра. Лучше встретиться лицом к лицу до того, как слухи поползут по коридорам.

Катя кивнула, вставая. У порога она обернулась.

— А ты не боишься, что заполучив одного гения, потеряешь другого? Виноградов — тоже величина.

— Боюсь, — просто сказал Лев. — Но игра стоит свеч. Виноградов — великий клиницист. Мясников — великий стратег и новатор. Нам нужны оба. Задача — не дать им сожрать друг друга.

После её ухода он ещё долго сидел, глядя на письмо. Радость от согласия Мясникова была настоящей, острой, как глоток спирта. Но следом за ней шло тяжёлое, свинцовое осознание ответственности и грядущих битв. Он не просто приглашал учёного. Он вносил в хрупкую экосистему «Ковчега» новый, мощный, непредсказуемый элемент. Теперь нужно было просчитать все возможные реакции.

«Принято, товарищ Мясников, — мысленно сказал он. — Ваши условия приняты. Добро пожаловать в нашу общую крепость. Теперь посмотрим, кто из нас кого перетянет на свою сторону».

5 февраля, 14:10. Кабинет Владимира Никитича Виноградова.

Кабинет заведующего терапевтическим отделением напоминал не рабочее помещение, а капитанский мостик старого, добротного линкора. Всё было массивно, прочно, на своих местах: огромный дубовый стол, тяжёлые книжные шкафы, запах старых книг, лака и лекарств. Сам Виноградов, сидевший за столом, тоже казался вырубленным из того же дуба — крупный, с седыми, жёсткими волосами, такими же усами и внимательными, чуть усталыми глазами, которые видели насквозь.

Лев вошёл, кивнул. Виноградов жестом пригласил его сесть, не вставая. Между ними лежало письмо Мясникова.

— Владимир Никитич, благодарю, что нашли время, — начал Лев, соблюдая формальности.

— Для генерала Борисова время всегда найдётся, — сухо ответил Виноградов. Его взгляд скользнул по письму. — Поздравляю, Лев Борисович. Вы получаете в коллектив звезду первой величины. С собственными правилами, командой и, как я понимаю, территориальными претензиями.

Лев не стал отрицать.

— Александр Леонидович — один из лучших умов в кардиологии. Его работы по гипертонической болезни, по атеросклерозу… Они опережают время. С его приездом «Ковчег» де-факто станет всероссийским кардиоцентром. Это поднимет престиж всего учреждения. В том числе и вашего отделения.

— Моего отделения? — Виноградов медленно выпрямился, положил локти на стол, сложив пальцы домиком. — Или вместо моего отделения? Позвольте уточнить, Лев Борисович. Профессор Мясников будет заниматься кардиологией. Кардиология — это раздел терапии. Моей терапии. Выходит, что мой отдел общей терапии, мои ординаторы, мои наработки — ему не указ? Что, его пациенты с инфарктами будут лежать в его палатах, по его протоколам, а мои терапевты превратятся в мальчиков на побегушках, которые поставляют ему «интересные случаи»?

Голос Виноградова не повышался, но в нём звучала сталь. Это был голос человека, который не намерен уступать свою землю без боя.

— Это не конкуренция, Владимир Никитич, — попытался смягчить Лев. — Это углубление и специализация. Ваш отдел — фундамент. Вы держите всю рутинную, плановую, общетерапевтическую работу. Мясников будет работать на стыке терапии, кардиологии, фармакологии и профилактики. Это новый уровень. Вы — база. Он — спецназ. Я предлагаю вам быть научным руководителем всего направления «СОСУД». Ваш опыт, ваше клиническое мышление, ваше понимание организма как целого — и его энергия, его научная смелость, его фокус на сосудах. Вместе вы сможете сделать то, что по отдельности невозможно.

Виноградов слушал, не меняя выражения лица. Потом усмехнулся. Усмешка была сухой, беззлобной и совершенно безнадёжной.

— Научным руководителем над самим Мясниковым? Вы его плохо знаете, Лев Борисович. Он привык быть первым. Единственным. Он — солист. А я… я привык дирижировать оркестром. Или вы хотите устроить здесь два оркестра, играющих вразнобой? Один — под управлением Виноградова, другой — под управлением Мясникова? И кто тогда будет главным дирижёром «Ковчега»? Вы? Или наука пойдёт по тому, у кого громче труба?

Лев почувствовал, как привычное, холодное напряжение сковывает ему живот. Дипломатия не работала. Виноградов видел насквозь и называл вещи своими именами. Оставался один вариант — прямая конфронтация. Рискованная, но необходимая.

Он сбросил маску дипломата. Его лицо стало таким же каменным, как у собеседника.

— Владимир Никитич, я хочу, чтобы здесь спасали людей от инфарктов и инсультов. Конкретных людей. А не делили статусы, территории и научные школы. Данные диспансеризации у вас на столе. Вы видели цифры, это не абстракция. Это наши сотрудники. Они умирают. Молча и глупо. Не от ран, а от собственного образа жизни. «Программа СОСУД» — это попытка остановить эту тихую бойню. И для этого мне нужны лучшие. Мясников — лучший в кардиологии. Вы — лучший в клинической терапии. Решайте. Вы — в этой команде, с расширенными полномочиями, как научный руководитель стратегического направления. Или вы — в стороне. Но программа будет реализована. С вами или без.

В кабинете повисла