Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

Игорь смотрел на него, и ярость в его глазах медленно сменялась леденящим пониманием. Система. Она работала. Беспристрастно, тупо, безжалостно. Она не видела в нём учёного, месяцами не выходившего из лаборатории. Она видела нарушителя. А его работа, его время, его надежды — были просто побочным ущербом.

— Вы… вы понимаете, что это было? — прошептал он, и голос его сорвался. — Это мог быть прорыв! Дешёвый белок из отходов!

— Понимаю, — сухо сказал Волков. — Но на войне боец, который забежал в расположение соседней части без пропуска, тоже мог нести важное донесение. И его тоже могли застрелить. Правила существуют не для удобства, а для безопасности всех, включая вас.

В этот момент в коридоре появился Лев. Его вызвал Сашка, услышавший о происшествии. Лев молча осмотрел сцену: разгневанного учёного, стоящего по стойке часового, Волкова с каменным лицом и лужу на полу. Он всё понял без слов.

— Майор Волков, ко мне, — коротко бросил он и прошёл в ближайшее свободное помещение — комнату для курения. Волков последовал за ним.

Дверь закрылась. Лев обернулся. Его лицо было бледным от сдержанного гнева.

— Объясните.

Волков, не опуская глаз, чётко изложил суть. Без эмоций, как доклад о оперативной обстановке.

— Часовой прав по форме, — заключил Лев, когда Волков закончил. — Но по сути мы потеряли месяц работы ценного специалиста. И доверие.

— Доверие — категория, не предусмотренная уставом караульной службы, — холодно заметил Волков. — Безопасность — предусмотрена. Если сегодня мы пропустим «своего» Семёнова без списка, завтра под его личиной пройдёт чужой. С бомбой или с фотоаппаратом. Вы хотите такого риска, Лев Борисович?

Лев хотел кричать, что хочет, чтобы наука не задыхалась в тисках паранойи. Но он не мог. Потому что Волков, как ни цинично это звучало, был прав. Он вспомнил диверсию в дрожжевом цеху, покушение на себя, постоянное ощущение, что за «Ковчегом» следят не только свои. Риск был реален.

В этот момент зазвонил телефон в комнате. Это был прямой провод. Лев снял трубку.

— Слушаю.

Голос в трубке был знакомым, металлическим, без тембра — майор Артемьев из Москвы.

— Борисов. Доложили об инциденте. Часовой действовал правильно. Дежурный, допустивший ошибку в списке, будет наказан. Семёнову сделайте внушение о соблюдении режима. Инцидент исчерпан.

Лев сжал трубку так, что костяшки пальцев побелели.

— Алексей Алексеевич, здесь уничтожен результат месячного труда. Учёный в истерике. Отдел Баженова отброшен на недели назад.

— Понимаю, — голос Артемьева не дрогнул. — Неприятно. Но инструкция есть инструкция. Твой «Ковчег» — объект стратегический, интерес к нему со стороны недружественных разведок только растёт. Хочешь сохранить секретность ОСПТ и других направлений — терпи неудобства. Или хочешь, чтобы в следующий раз «забытый» в списке сотрудник оказался агентом иностранной разведки с взрывчаткой в портфеле? Выбирай: безопасность или комфорт. Одновременно — нельзя.

Щелчок в трубке. Артемьев положил. Лев медленно вернул трубку на рычаг. Он стоял, глядя в стену, чувствуя, как ярость и бессилие борются в нём. Волков молча наблюдал.

— Часового не наказывать, — наконец сказал Лев, голос его был глухим. — Дежурного — разобраться, но без крайностей. Семёнову… я извинюсь лично. И помогу восстановить культуру. Вы свободны, майор.

Волков кивнул и вышел. Лев остался один в прокуренной комнате. Он подошёл к окну, упираясь лбом в холодное стекло. «Они правы, — думал он, и эта мысль была горькой, — Чёрт возьми, они правы. Но от этой правоты становится невыносимо тяжело. Иван Горьков возмущался бы бюрократией и тупой силой. Лев Борисов вынужден признать их необходимость. Как признают необходимость шины на сломанной ноге, даже если она жмёт и мешает жить».

Он вышел в коридор. Игоря уже увели, пол убрали. Часовой Петров стоял на своём посту, ещё более прямой и непроницаемый. Лев подошёл к нему.

— Слушаюсь, товарищ генерал, — брякнул часовой.

— Как фамилия?

— Петров, товарищ генерал!

— Петров… Вы выполнили свой долг. Чётко. Но в следующий раз, когда будете задерживать человека в халате с пробирками, подумайте: враг редко ходит в лабораторных халатах. Он предпочитает маскироваться под начальство. Запомните.

— Так точно! — глаза Петрова выразили полное недоумение, но приказ был запомнить — он запомнит.

Лев спустился в лабораторию Баженова. Игорь сидел на табуретке, опустив голову на руки. Миша Баженов ходил вокруг него, жестикулируя и что-то бормоча про «кретинов в погонах». Увидев Льва, Миша замолчал.

Лев подошёл к Игорю, положил руку ему на плечо.

— Игорь Павлович. Виноват, не уследил. Система дала сбой, и пострадал ты. Восстановим. С меня — все ресурсы, все помощники. Работа будет.

Игорь поднял голову. В его глазах не было слёз, только пустота.

— Зачем, Лев Борисович? Месяц. Я мог уже быть на полпути к результату. А теперь… теперь я даже не знаю, получится ли повторить. А они… они даже не поймут, что сделали.

— Они поймут, — твёрдо сказал Лев. — Я сделаю так, чтобы поняли. Но не сейчас. Сейчас — работа. Встань. Пойдём ко мне, составим план восстановления. По пунктам.

Он увёл Игоря, оставив Мишу одного. Химик-гений смотрел им вслед, потом пнул ногой ведро с мусором.

— Щит… — прошипел он. — Щит, который бьёт по своим. Прекрасная система. Просто замечательная.

Осадок от инцидента, горький и тяжёлый, осел на всём этаже. Наука столкнулась с системой охраны — и проиграла. Лев это чувствовал кожей. Нужно было что-то менять. Но что? Бороться с системой — самоубийственно. Игнорировать — невозможно. Оставался один путь. Нужно было систему… приручить. Или, как минимум, договориться.

Вечером, за ужином, он поделился этой мыслью с отцом. Борис Борисович, отставной полковник ОБХСС, слушал, методично размешивая ложкой суп, его лицо было непроницаемо.

После ужина, когда Катя увела Андрея делать уроки, а Анна удалилась на кухню мыть посуду, Лев и его отец остались в гостиной. Борис Борисович раскурил свою трубку, наполнив комнату пряным запахом особого табака. Лев сидел напротив, держа в руках пустой стакан от чая, и рассказывал об инциденте на восьмом, о Виноградове, о Мясникове, о давящем чувстве, что он управляет не институтом, а минным полем, где каждый шаг грозит взрывом.

Отец слушал, не перебивая, выпуская ровные кольца дыма. Когда Лев закончил, наступила пауза, нарушаемая только тиканьем ходиков на стене.

— Сын, — наконец произнёс Борис Борисович, вынув трубку изо рта. — Ты вырос. Ты больше не тот пацан, который пришёл ко мне в тридцать втором с глазами, полными ужаса от диспута с проффесорами. Ты не изобретатель-одиночка, который прячет знания под маской рационализатора. Ты —