Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

class="p1">Сашка, видя раскол, организовал «дегустационный день». Повара приготовили несколько вариантов «тарелки здоровья», подчеркнув вкус специями и зеленью. Можно было подойти, попробовать, задать вопросы. Люди подходили. Ворчали, но пробовали. Кто-то плевался, кто-то удивлённо поднимал брови: «А ведь съедобно».

Завхоз Потапов, человек практичный до мозга костей, принёс Льву сводку за неделю.

— Расход крупы и овощей вырос, как вы и хотели. Мяса — на прежнем уровне. А вот хлеба… хлеба уходит на треть меньше. И знаете, Лев Борисович, мужики после обеда меньше на боковую клонятся. В цехах производительность, по словам мастеров, даже подросла. Меньше сонных ходят.

Это было маленькое, но важное доказательство. Не абстрактное «здоровье», а конкретная выгода — работоспособность. Лев ухватился за этот аргумент, как за спасательный круг. Теперь в его арсенале были не только графики холестерина, но и цифры выработки.

«Программа СОСУД» набирала обороты, скрипя и пробивая сопротивление инерции. Десять сотрудников из группы самого высокого риска — те, у кого давление зашкаливало за 180, а на ЭКГ были уже не намёки, а явные признаки перегрузки сердца, — получили персональные вызовы. Пришли шестеро. Двое из них, прослушав двадцатиминутную беседу терапевта, согласились на диету, контроль давления и приём лёгких седативных. Четверо отмахались. Один, инженер-энергетик из цеха Крутова, по фамилии Сомов, и вовсе рассмеялся в лицо молодому ординатору:

— Сосуды? Да у меня вся родня под девяносто доживала! И все пили, курили и сало ели. Не ваша дурацкая статистика мне указ, а мой организм. Знаю я его. Проживём.

Ординатор, смущённый, записал в карточке: «От предложенного наблюдения отказался. Рекомендации проигнорировал». Лев, читая эту запись, почувствовал холодный укол под ложечкой. Это был не просто отказ. Это была демонстрация глубочайшего недоверия, отрицания самой идеи превентивной медицины. Самый страшный враг — не болезнь, а убеждённость в собственном бессмертии.

Кульминация боли наступила 14 февраля, глубокой ночью. Льва разбудил телефонный звонок из терапевтического отделения. Дежурный врач, голос сдавленный, сказал:

— Лев Борисович, вам лучше придти. Поступил Сомов, Николай Петрович. Тот самый, из группы риска. Состояние тяжёлое.

Лев накинул шинель поверх пижамы и через пять минут был в отделении. В палате реанимации пахло лекарствами и страхом. На койке лежал Сомов. Его лицо было перекошено: правый угол рта отвис, обнажая влажную слизистую, левая щека и веко не слушались, оставаясь неподвижными. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывались только невнятные, булькающие звуки. Правая рука и нога лежали как плети.

У его постели стоял Владимир Никитич Виноградов. Он не спал, видимо, тоже был вызван. Его лицо в свете лампы было суровым и… устало-торжествующим. «Я же говорил», — кричало каждое его движение.

— Что с ним? — тихо спросил Лев, уже зная ответ.

— То, с чем ваша программа не справилась, — сухо ответил Виноградов. — Гипертонический криз на фоне атеросклероза сосудов головного мозга. Динамическое нарушение мозгового кровообращения. Или, на языке ваших учебников из будущего, что вы пытаетесь писать, Лев Борисович, — транзиторная ишемическая атака. Микроинсульт. Кровь не прошла. Клетки мозга, оставшиеся без кислорода, «отключились». Часть из них, возможно, уже погибла. Часть, если повезёт, восстановится. Сейчас у него правосторонний гемипарез — слабость в конечностях — и моторная афазия — не может говорить членораздельно.

Лев подошёл к койке, взял холодную, безвольную руку Сомова. Тот посмотрел на него одним глазом — левым, в котором плавал ужас и вопрос. Вопрос «почему?».

— Давление при поступлении? — спросил Лев у дежурной сестры.

— Двести десять на сто тридцать, товарищ генерал. Сбили до ста семидесяти. Кололи магнезию, папаверин.

— Прогноз?

Виноградов пожал плечами.

— Слово может частично вернуться. Парез… возможно, останется навсегда. Ходить будет, но хромая. Работать энергетиком — вряд ли. Инвалидность. В сорок восемь лет. А мог бы… — он не договорил, но смысл висел в воздухе: мог бы, если бы не был идиотом и слушал врачей.

Лев стоял у постели, и внутри него бушевал ураган из ярости, бессилия и горького, солёного стыда. Ярости — на систему, которая десятилетиями приучала людей не думать о здоровье, пока «гвоздь в голове не заболит». Бессилия — потому что он знал, как это предотвратить, но не смог достучаться. Стыда — потому что каждая неудача, каждый вот такой Сомов был ударом по его миссии, по его вере в то, что он что-то может изменить.

«Вот она, цена, — думал он, глядя на перекошенное лицо. — Не абстрактный процент в статистике. Конкретный человек. Николай Петрович Сомов. Инженер. Прошёл войну. Выжил. Вернулся к станку, чтобы строить мир. И мир убил его тише, чем война. Его можно было спасти. Не удалось. Не потому что не было метода. Потому что не было доверия. Самый страшный враг — невежество и отрицание. С ними не воюют скальпелем. Их нужно годами вытравливать культурой. Просвещением. А времени… времени так мало. А таких Сомовых — тысячи. Десятки тысяч».

Он отпустил руку больного, повернулся к Виноградову.

— Делайте всё возможное, Владимир Никитич. Все ресурсы — к вашим услугам.

— Я всегда делаю всё возможное, — отрезал Виноградов. — Для тех, кто уже на моём столе. А для тех, кто ещё гуляет на свободе и считает себя здоровым… это ваша епархия, Лев Борисович. Удачи.

Это был не просто укор. Это был вызов. И Лев принял его. Не с опущенной головой, а с сжатыми зубами. Сомов стал для него не поражением, а знаменем. Горьким, окровавленным, но знаменем, которое он теперь понесёт вперёд, чтобы показывать: вот что бывает, когда машешь рукой на науку и на собственное тело.

Он вышел из палаты. За окном уже серела предрассветная мгла. Где-то там, в городе, спали тысячи таких же Сомовых. И он должен был до них достучаться. Любой ценой.

16 февраля, 20:00. Штабная комната на 16 этаже ВНКЦ «Ковчег».

Большая комната, обычно служившая залом для совещаний, напоминала командный пункт накануне наступления. Столы сдвинуты в один длинный, заваленный картами, чертежами, папками. В воздухе висела концентрация, густая, почти осязаемая, как запах озона перед грозой.

За столом сидели: Лев во главе, Катя слева от него, Сашка справа, далее — Дмитрий Жданов, майор Волков. Отсутствовал Виноградов — его заменяла сухая сводка о состоянии Сомова, лежавшая перед Львом как немое обвинение. Но сегодня речь шла не о внутренних болезнях, а о внешней угрозе.

— Завтра, 17 февраля, к 10:00, прибывает комиссия Наркомздрава, — начал Лев без преамбул. Его голос был ровным, собранным. — Состав: профессор Николай Игнатьевич Марков, заведующий кафедрой терапии 1-го ММИ, и два сотрудника планово-экономического отдела. Цель визита официально — ознакомление с хозяйственной и научной деятельностью ВНКЦ в