Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

как инструменты «для избранных». Рентген. Электрокардиограф. Да тот же пенициллин. Сначала — штучный, дорогой, сложный. Задача таких учреждений, как наш «Ковчег», — не просто пользоваться этими инструментами, а отработать методику, упростить её, удешевить производство и — главное — создать систему обучения. Мы уже готовим инструкторов для региональных центров. Через два-три года эта «игрушка» будет в десятках больниц. А скальпелей и йода у нас, к слову, тоже достаточно. Мы не заменяем одно другим. Мы добавляем новое к старому.

Марков снова кивнул. Его лицо ничего не выражало. Он поблагодарил за экскурсию и попросил уделить ему немного времени для личной беседы перед отъездом.

Обед был сервирован в кабинете Льва. Небогатый, но качественный: куриный бульон с гренками, котлета из телятины с гречневой кашей, компот из сухофруктов. Стол на двоих. Марков отставил тарелку с супом, почти не притронувшись.

— Вы построили здесь не просто научно-исследовательский институт, Лев Борисович, — начал он, отламывая крохотный кусочек хлеба. — Вы построили государство в государстве. Со своей армией, — он кивнул в сторону двери, за которой незримо присутствовал Волков, — своей экономикой, этой самой… гидропоникой. Своей идеологией, если хотите — этой «тарелкой здоровья» и культом превенции. Это… внушает. Внушает трепет. И, простите за откровенность, некоторые опасения.

Лев медленно пережёвывал котлету, давая себе время. Иван Горьков где-то внутри него ехидно усмехнулся: «Ну началось. Классика жанра. „Сепаратизм“, „отрыв“, „государство в государстве“». Лев Борисов заглушил этот голос.

— Мы строили и строим инструмент, профессор. Мощный, цельный, отлаженный инструмент для решения одной задачи: спасения жизней и укрепления здоровья народа. Инструмент должен быть эффективным. А эффективность часто требует цельности и определённой… автономии в рамках общего плана.

— Инструмент, — мягко парировал Марков, — должен быть управляем. Должен чётко вписываться в общую систему, а не существовать параллельно. Ваша самостоятельность, Лев Борисович, граничит с сепаратизмом. В научной сфере, разумеется. Вы игнорируете утверждённые методические рекомендации, создаёте собственные протоколы, фактически формируете альтернативную школу. Знаете, как это называлось в недавнем прошлом? «Теория вредительства» на новый лад. Создать нечто, что работает лучше общепринятого, и тем самым — сознательно или нет — дискредитировать существующую систему, посеять в ней сомнение.

Лев почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха, а от холодной ярости. Он отставил вилку на тарелку. Звук был тихий, но в тишине кабинета прозвучал почти как выстрел.

— Профессор Марков, — его голос оставался ровным, но в нём появилась сталь. — Представьте ситуацию. К вам поступает раненый с перитонитом. Стандартная схема — наркоз, разрез, промывание, дренирование. Но у вас есть антибиотик, которого нет в утверждённых методичках. И вы знаете, что без него шансы больного — десять процентов, а с ним — девяносто. Вы будете ждать, пока специальная комиссия одобрит применение этого антибиотика? Или спасёте жизнь, опираясь на своё знание и ответственность? Мы здесь не для того, чтобы дискредитировать систему. Мы вынуждены её опережать, потому что она, в силу своей инерции, за нами не поспевает. И наша задача — не бежать впереди паровоза для забавы, а тянуть этот паровоз за собой, чтобы он ехал быстрее.

Марков улыбнулся. Улыбка была тонкой, без тепла, скорее профессиональной оценкой удара.

— Очень патриотично и образно. «Тянуть за собой». Обязательно запишу. — Он отпил глоток воды. — Но позвольте дать вам совет, коллега, не как проверяющий, а как человек, прошедший определённую школу. Система, в которой мы с вами существуем, обладает двумя качествами: долгой памятью и очень тяжёлой рукой. Она не любит, когда её тянут. Она предпочитает, чтобы её вели. А тех, кто тянет, она рано или поздно воспринимает как помеху. И находит способы… устранить помеху. Без шума, без скандала. Административными методами.

Обед закончился. Марков вежливо поблагодарил за гостеприимство, пожал Льву руку — сухую, холодную — и сказал, что составит объективный отчёт. Его ЗиС умчался в сторону вокзала, оставив после себя не разгром, а тяжёлое, неоформленное беспокойство.

Лев вернулся в кабинет, закрыл дверь и впервые за день позволил себе опустить плечи. Он подошёл к окну. Внизу кипела жизнь его «Ковчега». Но он чувствовал, как над этим миром сгущается другая, бумажная туча. Враг был признан. Правила игры — озвучены. Игра началась.

Вечер того же дня. Квартира Борисовых. Они сидели в глубоких креслах, лицом друг к другу, с чашками остывающего чая. Андрей уже спал. Марья Петровна, мать Кати, ворчала на кухне, перебирая посуду.

— Он умён, — сказала Катя, глядя в огонь. — Опасен не как мракобес или дурак. Опасен как умный, амбициозный карьерист, который прекрасно знает правила игры на поле бюрократии. Его аргументы будут звучать разумно, научно обоснованно для любого чиновника, который не разбирается в медицине. «Рациональное использование средств», «соответствие общесоюзным стандартам», «недопущение элитарности»… Это же святые слова.

Лев кивнул, растирая переносицу. Голова гудела от напряжения.

— Он ищет не конкретные ошибки. Он ищет философскую, идеологическую уязвимость. «Отрыв от масс», «создание касты», «расточительство на фоне всеобщей разрухи». Классический набор для борьбы с любым новаторством в нашей системе. Нужно готовить контраргументы не на уровне эмоций, а на уровне цифр. Сводные отчёты: сколько средств сэкономили за счёт собственного производства овощей. Сколько специалистов из регионов уже прошли у нас обучение и вернулись на места. Количество публикаций в центральных журналах. Всё, что можно измерить и пощупать.

— И Андрюша с его «тарелкой», — тихо добавила Катя, и в её голосе впервые за день прозвучала нота тепла, — наш лучший, неучтённый аргумент. Мы меняем культуру. Снизу. Не через приказы, а через быт. Через детей. Это сильнее любой бюрократии.

Их разговор прервал резкий телефонный звонок. Лев снял трубку. Голос Сашки, сдавленный, возбуждённый:

— Лёв, слушай. Марков уехал, но один из его писарчуков, гад, «забыл» блокнот в сортире на первом этаже. Волков его, естественно, изъял. Дай-ка, думает, посмотрю… Там пометки. Цитирую: «Гипертрофия управленческих функций директората», «Намечается культ личности Б.», «Экономическая эффективность ОСПТ требует отдельной глубокой проверки, возможны приписки». Прямых нарушений нет, но… направление мысли понятно?

Лев поблагодарил, положил трубку. Пересказал Кате.

— Война объявлена, — констатировала она. — Теперь будем работать на два фронта. Внутри — строить и развиваться. Вовне — постоянно обороняться, прикрывая тылы бумагами и отчётами.

Лев вздохнул. Он подошёл к Кате, обнял её за плечи. Она прижалась головой к его руке.

— Устал? — спросила она, как всегда.

— Нет, — ответил он честно. — Мобилизован. Это и есть наша мирная жизнь, да? Не покой. Не тихая гавань. Постоянная мобилизация.

Они стояли так молча, глядя на догорающие угли. В этой тишине, в этой усталости была своя, горькая правота. Они защищали свой дом. И