Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

В этот момент в лабораторию вошёл Лев. Он стоял в дверях несколько секунд, наблюдая. Видел горящие глаза Миши, профессиональный скепсис Аничкова и неподдельный, жадный интерес Мясникова. Это была та самая «кухня науки», ради которой всё и затевалось.

Мясников заметил его первым. Резко обернулся, и его пронзительный, оценивающий взгляд скользнул по Льву с ног до головы.

— А, Лев Борисович! Подходите сюда. Ваши молодые волки, — он кивнул на Мишу, — меня уже в угол загнали. У вас здесь… особый воздух. Не лабораторный затхлый, а… боевой. Чувствуется, что люди верят, что они на передовой. Им интересно. Это дорогого стоит.

— Александр Леонидович, — Лев пожал протянутую руку. Рука была сильная, с цепкой хваткой. — Рад, что вы сразу окунулись в работу. Как впечатления?

— Впечатления? — Мясников фыркнул, но в его глазах светился азарт. — Впечатление, что я попал в научный штаб, где готовят прорыв, а не в кабинет для чтения лекций по пыльным учебникам. У вас есть идея. Есть энергия. Не хватает… системности клинической мысли. Но это поправимо.

— Предлагаю продолжить обсуждение в более неформальной обстановке, — сказал Лев. — У нас есть кафе. Собирается обычно ядро команды. Без речей и тостов. Просто поговорим о деле. Посидим.

Мясников нахмурился, оценивая. Потом кивнул.

— Только без речей. И без бесконечных знакомств. Говорим о деле. И чай должен быть крепким.

Кафе «Ковчега» в восемь вечера было полу-пустым. Дежурный повар, предупреждённый Сашкой, накрыл длинный стол в углу, подальше от входа. Собрались: Лев и Катя во главе, Жданов, Мясников, Миша, Аничков. И, после недолгих колебаний, пришёл Владимир Никитич Виноградов — седой, подтянутый, с лицом аскета и холодными, умными глазами. Он сел чуть поодаль, демонстрируя свою отстранённость, но факт его присутствия был значим.

Разговор начался с общего — со стройки «Здравницы», с последних данных по стрептомицину. Но очень быстро, как и предполагал Лев, Мясников перевёл его в нужное русло. Он не стал церемониться.

— Владимир Никитич, — обратился он прямо к Виноградову, отрезая кусок ветчины. — Ваша школа терапии, ваши работы по диагностике — это классика. Без лести. Но позвольте спросить: как вы, классик, относитесь к самой идее парадигмы «пациент-партнёр»? К тому, чтобы лечить не болезнь, которая уже расцвела пышным цветом, а её вероятность? К медицине не реактивной, а проактивной?

Виноградов медленно положил вилку. Вся его фигура излучала холодное достоинство.

— Я лечу тех, кто ко мне пришёл, Александр Леонидович. С теми жалобами и страданиями, которые они принесли. Моя задача — поставить точный диагноз и назначить эффективное лечение. А не выискивать несуществующие болезни у людей, которые чувствуют себя здоровыми и работать хотят, а не по врачам ходить. Это, простите, подмена самой сути врачебной этики. Врач — для больного. А не больной — для статистики врача.

В воздухе запахло грозой. Миша замер, Жданов прикрыл глаза, Катя напряглась. Лев наблюдал.

— Этики? — Мясников не повысил голос, но его слова стали отчётливее, как отточенные лезвия. — А этично ли ждать, когда у человека в сорок пять, в самом расцвете сил, оторвётся тромб и он умрёт, оставив семью? Этично ли наблюдать, как гипертоник годами гробит свои почки и сосуды, потому что «голова не болит»? Этично это, Владимир Никитич? Или это удобно? Удобно работать с тем, что уже созрело, как гнойник? Не тратить силы на убеждение, на просвещение, на превенцию?

— Вы говорите о гипотетических рисках! — голос Виноградова зазвенел сталью. — Я говорю о реальных больных в реальных палатах! У меня их сотни! И всем им нужна помощь сейчас, а не гипотетическая защита от того, что, возможно, случится через десять лет! Вы предлагаете растрачивать ограниченные ресурсы — время врачей, деньги, койки — на здоровых! Это аморально!

Катя встряла в разговор прежде, чем Лев решил, что пора. Её голос, всегда такой ровный и спокойный в быту, теперь звучал чётко, как дикторский, и каждое слово было подкреплено цифрой.

— Владимир Никитич, Александр Леонидович, позвольте внести ясность. Речь не о «здоровых». Речь о людях с выявленными, измеримыми факторами риска. Гипертонией. Ожирением. Повышенным холестерином. Это не здоровье, это предболезнь. А теперь — математика, не эмоции. — Она открыла лежавшую перед ней тонкую папку. — По нашим данным, стоимость пожизненного содержания и медицинского обслуживания одного инвалида первой группы после перенесённого инсульта составляет в среднем двенадцать тысяч рублей в год. Срок жизни после инсульта — в среднем семь лет. Итого — восемьдесят четыре тысячи рублей на одного человека. Стоимость десятилетней программы профилактического наблюдения, коррекции питания и, в перспективе, медикаментозной поддержки для ста человек группы риска — около пяти тысяч рублей в год на всех. Пятьдесят тысяч за десять лет. Даже если наша программа предотвратит всего один инсульт из ста — мы уже в огромном экономическом плюсе. А если предотвратит пять? Десять? Это не вопрос этики, господа. Это вопрос арифметики государственного выживания в условиях, когда каждый трудоспособный гражданин на счету.

В наступившей тишине было слышно, как Миша смущенно возит вилкой в тарелке. Виноградов побледнел. Он смотрел на Катю не с гневом, а с каким-то новым, сложным чувством — возможно, с признанием, что против логики цифр не попрёшь. Мясников же смотрел на Катю с нескрываемым восхищением. Между ними, двумя полярными мыслителями, словно проскочила искра взаимопонимания.

— Вы… вы считаете не только диагнозы, но и деньги, — сказал Мясников, и в его голосе прозвучало уважение. — И вы правы. Медицина будущего — это синтез клинической мысли, биологии и экономики. Без этого синтеза мы будем вечно бежать за поездом, который уже ушёл.

Он повернулся к Виноградову, и тон его стал менее конфронтационным, более деловым.

— Владимир Никитич, я не собираюсь отбирать у вас ваших больных. Я предлагаю создать систему, которая будет поставлять вам меньше больных. С более лёгкими, контролируемыми формами. Представьте: к вам придёт не гипертоник с давлением 220 на 130, гипертрофией левого желудочка и начинающейся почечной недостаточностью, а человек с давлением 150 на 95, которому мы уже пять лет назад скорректировали диету, образ жизни и назначили лёгкие препараты. С кем из них вам будет проще работать? Кого вы с большей вероятностью спасёте для полноценной жизни?

Виноградов молчал. Он пил воду маленькими глотками, избегая встречи взглядами. Конфликт не был исчерпан, но его острота спала. Стороны заняли позиции.

И тут Лев решил сделать ход. Рискованный, но необходимый.

— Александр Леонидович, Владимир Никитич, — его голос прозвучал спокойно и весомо. — Мы все здесь собрались не для того, чтобы делить власть или амбиции.