Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

Наступила пауза. Артемьев налил в стаканы остывший чай.

— Директором такого института, по понятным причинам, может быть только человек с соответствующим уровнем допуска и опытом работы в условиях секретности. Я внёс кандидатуру. Морозов Алексей Васильевич. Ваш однокурсник, генерал-лейтенант, начальник вашего же управления. Вы согласны?

Лев почувствовал горькое удовлетворение. Они мыслили с ним в одной парадигме. Это облегчало и пугало одновременно.

— Полностью. Он идеальная кандидатура.

— Тогда институт будет создан, — отхлебнул чаю Артемьев. — Приказ за подписью товарища Берии будет подготовлен в течение недели. Теперь о доступе к данным. Он вам будет предоставлен. Но есть одно условие. Не государственное, а скорее личное.

Лев поднял взгляд. Артемьев смотрел на него без обычной стальной отстранённости. В его глазах читалось что-то другое — расчётливый, холодный интерес карьериста, который видит уникальный шанс.

— Вы мне должны, Лев Борисович, — тихо сказал полковник. — За перевод вашего отца, за закрытие тех деликатных моментов с вашими «рационализаторскими» методами в военные годы. Я покрывал вас, потому что видел результат.

Теперь результат нужен мне. Мне нужна не просто отчётность. Мне нужна понятная, блестящая, чистая победа. Та, которую можно будет положить на стол в Лубянском или в Кремлёвском кабинете и сказать: «Вот система, которую мы создали. Она работает. Она спасает ценные кадры Родины». Мне нужно, чтобы эта ваша радиационная медицина стала образцовой, эталонной. Чтобы её ставили в пример. Чтобы моё имя было неразрывно связано с её успехом. Вы создаёте щит для физиков. А я хочу, чтобы этот щит стал моим служебным щитом. Вы понимаете?

Лев понимал. Это был неприкрытый карьеризм, но карьеризм особого, советского толка — не просто «выслужиться», а привязать свою судьбу к реальному, мощному, перспективному делу. Артемьев не просто давил, он предлагал сделку. Не «я тебя покрываю — ты мне служишь», а «я даю тебе все возможности — ты делаешь мне безупречную карьеру». Это было даже честнее.

— Я понимаю, — медленно сказал Лев. — Значит, нам нужен не просто результат. Нужен эталон. Первый в мире комплексный институт подобного профиля. Для этого, Алексей Алексеевич, мне нужен не только доступ к данным по «особому контингенту». Мне нужны все сводки по заболеваемости и травматизму с урановых рудников, обогатительных комбинатов и заводов, которые курируются сейчас. Чтобы понимать масштаб бедствия и начать работать на опережение. Не только для физиков в «шарашках», но и для тысяч рабочих в шахтах, которые об этой угрозе даже не подозревают.

Артемьев замер, его пальцы сжали стакан. Лев видел, как в его голове идёт оценка: риск запроса такой информации против потенциальной грандиозности «проекта». Риск провала против головокружительной высоты успеха.

— Вы… мыслите на несколько шагов вперёд, — наконец произнёс полковник, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее уважение. — Этим вы либо подписываете себе приговор, либо создаёте памятник при жизни. Данные будут в течение десяти дней. Но, Лев Борисович… — он отпил чаю, поставил стакан с тихим стуком. — Если этот ваш институт хоть раз, хоть в чём-то крупно облажается… памятника не будет. Будет только приговор. И я буду тем, кто его приведёт в исполнение. Для карьеры иногда полезнее похоронить провальный проект, чем быть его куратором. Мы поняли друг друга?

— Совершенно, — Лев встал. Холод в будке проник уже под шинель. — Мы начинаем работу сегодня. Через десять дней жду данные.

Он вышел на промозглый перрон. Рассвет только-только начинал размывать чёрную крапу ночи над крышами пакгаузов. Он сделал первый шаг в новую войну. И его союзником в ней был холодный, расчётливый чекист-карьерист. Парадоксально. Но в этой новой, невидимой реальности, возможно, только такие союзники и могли быть полезны.

Он шёл обратно к своей машине, припаркованной у вокзала, и думал о том, как будет объяснять Леше, что тот теперь директор института, борющегося с угрозой, которой официально не существует. Потребуется весь его хирургический такт. И, возможно, бутылка коньяку, припасённая на крайний случай.

* * *

Кабинет Алексея Морозова в Управлении стратегической реабилитации ещё не обжитый. На столе — стопки бумаг, чертежи «Здравницы», фотография Анны Семёновы. В десять утра здесь было тесно.

Лев сидел на стуле, откровенно уставший после бессонной ночи и встречи с Артемьевым. Напротив — Леша, слушавший его, не перебивая. Справа — Миша Баженов, нервно теребящий карандаш, слева — Крутов, с инженерной невозмутимостью изучавший потолок. В дверях стоял Пшеничнов, микробиолог, привлечённый по рекомендации Льва — его интерес к воздействию излучений на клетку мог быть ключевым.

— … Таким образом, — закончил Лев краткий, сухой отчёт о встрече, — мы создаём Институт радиационной медицины и безопасности. Директор — Алексей Васильевич. Задачи — три основных фронта.

Он перечислил по пальцам:

— Первый. Дозиметрия. Нам нужно научиться измерять невидимое. Без этого мы слепцы. Задача Крутова и Баженова — создать первые рабочие образцы индивидуальных дозиметров. Сейчас, насколько я понимаю, используют в основном фотоплёнку, которая темнеет?

— Да, — кивнул Крутов. — Плёнка в кассете, как в фотоаппарате. Проявил — по степени почернения оценил дозу гамма-излучения. Метод грубый, с запозданием, кассеты вечно теряют или засвечивают. Для ежедневного контроля физиков — непригодно. Нужен прибор, который покажет дозу здесь и сейчас.

— Я читал про ионизационные камеры, — оживился Миша. — Две пластины, напряжение между ними, ионизирующее излучение вызывает ток… По силе тока можно судить…

— Можно, — перебил его Крутов, скептически хмыкнув. — Если ты готов таскать с собой ящик размером с патефон и возиться с калибровкой после каждого толчка. Физикам нужно что-то карманное, простое, как часы.

— А если не ионизационная, а сцинтилляционная? — встрял Лев, рисуя в воздухе схему. — Кристалл, который светится при облучении. Этот свет улавливает фотоумножитель… Сигнал можно усилить, вывести на стрелочный индикатор…

Все замолчали, глядя на него. Идея была элегантна, но…

— Фотоумножитель, Лев Борисович, — с каменным лицом произнёс Крутов, — это лампа размером с поллитровую банку, которая требует высокого стабильного напряжения, боится вибраций и стоит как два моих оклада. Карманный дозиметр на фотоумножителе? Это фантастика.

— Тогда делаем два направления, — решил Леша. Его голос прозвучал твёрдо, без тени сомнений. Он принял решение, как на командном пункте. — Первое, срочное. Усовершенствуем плёночный дозиметр. Миша, твоя задача — разработать максимально простую, дуракоустойчивую кассету. Чтобы её нельзя было засветить по дурости, чтобы плёнку легко менять. Чтобы завтра мы могли начать хоть какие-то замеры. Второе, стратегическое. Крутов, вы берёте сцинтилляционный принцип. Ваша цель — создать лабораторный, стационарный эталонный прибор для точных измерений и калибровки тех самых «дуракоустойчивых» кассет. Срок на первое — две недели. На второе — три месяца.

Миша кивнул с