Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

Рядом, облокотившись о бетон, курил, не обращая внимания на запрет, Игорь Курчатов. Его знаменитая борода казалась в полумраке седой от пыли.

— Нервы, Лев Борисович? — спросил физик, не глядя. Голос был глуховатым, уставшим.

— Спина мёрзнет, Игорь Васильевич. Сквознячок, — отозвался Лев.

— М-да. Наш главный физиолог на сквозняки жалуется. А приборы показывают, что у тебя пульс, как у буддийского монаха. Враньё, наверное.

— Приборы не учитывают адреналиновую аритмию. Это субъективное ощущение.

Курчатов хрипло рассмеялся и потянулся за портсигаром. Рядом молодой физик, бледный как полотно, теребил пуговицу кителя. Его сосед, сухощавый профессор с глубокими морщинами вокруг глаз, безо всякой причины вдруг взял его за запястье, положил пальцы на лучевую артерию и прищурился.

— И чего ты трясёшься, Петров? — процедил профессор. — Доза гамма-излучения от вспышки на этом расстоянии, за стеклом, будет меньше, чем от одного рентгеновского снимка твоих гнилых коренных. Если, конечно, ветер не переменится и не нагонит на нас радиоактивное облако. Тогда твой пульс нам будет уже безразличен. В принципе.

Молодой физик заглотил воздух. Курчатов вздохнул:

— Брось, Михаил Ильич. Не пугай пацана.

Лев отвёл взгляд от амбразуры. В углу бетонного бункера, возле двери, стояла его группа. Леша, в своей форме генерал-лейтенанта, с каменным, непроницаемым лицом, проверял содержимое полевой аптечки. Два врача из ИРМБ, Глебов и Семёнова (однофамилица Анны), перешёптывались, глядя на часы. У всех на груди — плёночные дозиметры ДКП-1, похожие на авторучки. На столе лежали противогазы и комплекты ОЗК — смехотворная защита от того, что должно было произойти, но протокол есть протокол.

— Группа, — тихо, но чётко произнёс Лев, привлекая их внимание. Все мгновенно замолкли и выпрямились. — Последнее напоминание. После вспышки — немедленно надеть очки-светофильтры. Через тридцать секунд — оценить устойчивость сооружения. После прохождения ударной волны — первый выезд по заранее утверждённым маршрутам на бронетранспортёрах. Задача номер один — эвакуация расчётов с ближайших точек, возможные контузии, травмы. Задача номер два — отбор проб воздуха и грунта в герметичные контейнеры строго по инструкции. Никакой самодеятельности. Дозиметры снимаем каждые пятнадцать минут, данные — в журнал. Вопросы?

— Товарищ генерал, — тихо спросил Глебов. — А если… если кто-то из расчёта получит свето-тепловой ожог или острую лучевую…

— Тогда, Глебов, — перебил его Лев, и его голос стал абсолютно плоским, профессиональным, — вы действуете по протоколу № 3, который мы отрабатывали два месяца. Обезболивание, инфузия, эвакуация в палатку № 2. Но если доза зашкалит за восемь грей — вы ставите метку на лбу йодом и перемещаете его в сектор «Омега». Понятно?

— Понятно, — прошептал Глебов. «Омега» означала паллиатив. Или морг.

— Тогда по местам, — кивнул Лев.

Взгляд его встретился с взглядом Леши. Тот молча ткнул себя пальцем в грудь, потом указал на Льва. Старый армейский жест: «Я — за тебя». Лев ответил коротким кивком. Ничего лишнего. Они оба понимали, зачем здесь находятся. Не для триумфа. Для того, чтобы с первого мгновения начать считать неизбежную цену этого щита.

Из динамика на стене хрипло, без всяких предисловий, прозвучал голос:

— «Объект» приведён в готовность. Минута тридцать.

Тишина в бункере стала вакуумной.

04:00.

Лев прильнул к амбразуре, прижав к глазам бинокль со светофильтрами. Глаза резало от напряжения. Всё его существо, каждый нерв, был натянут как струна.

И она пришла.

Не звук. Сначала — свет. Абсолютный, все уничтожающий, белый. Он прожигал матовое стекло, сжигал сетчатку сквозь фильтры, превращал мир в одну сплошную, бездушную белую плоскость. Это не было похоже ни на молнию, ни на прожектор. Это было рождение маленького, рукотворного солнца в тридцати километрах от него. Инстинкт заставил зажмуриться, но мозг, холодный и аналитический, заставил глаза оставаться открытыми. Фотокератит обеспечен, — мелькнула клиническая мысль. Но это мелочь.

Затем пришла теплота. Волна сухого, адского жара, ударившая в бетонную стену и в лицо у амбразуры. Кожа на лбу и щеках запылала, засыхая в одно мгновение.

И только потом, с опозданием, которое растянулось в вечность, пришло понимание, что нужно ждать главного.

Он увидел это раньше, чем услышал. Далеко на горизонте, от точки, где секунду назад было второе солнце, побежала по земле стена. Стена из пыли, песка, перемолотых камней и света. Она неслась, расширяясь, сжирая пространство, и казалась немой.

Ударная волна догнала свет.

Бетонный бункер содрогнулся, как живой. Глухой, тяжёлый, животный удар в грудь, от которого сбило дыхание. Звук — не грохот, а вселенский рёв, рвущий барабанные перепонки, — вкатился следом, заполнив всё. Стекло в амбразуре прогнулось с жутким хрустом, но выдержало. С потолка посыпалась штукатурка и пыль. Кто-то позади вскрикнул. Молодой физик Петров упал на колени, его вырвало на бетонный пол прозрачной желчью. Он рыдал, давясь, а слёз не было — их высушило жаром вспышки.

Лев, упёршись руками в стену, чтобы не упасть, продолжал смотреть.

Тишина, которая наступила после рёва, была оглушительнее самого взрыва. В ней звенело в ушах.

Потом Курчатов, откашлявшись от пыли, произнёс всего одно слово. Голос его был тихим, хриплым и абсолютно лишённым пафоса:

— Получилось.

Никто не кричал «ура».

Через несколько минут, когда пыль немного осела и можно было смотреть без фильтров, Лев снова подошёл к амбразуре.

На горизонте, там, где был эпицентр, росло Оно.

Грибовидное облако. Чёрно-бурая, клубящаяся нога из пепла и грунта, вырванного с корнем. И серая, стремительно вздымающаяся в стратосферу шляпка, пронизанная изнутри грязно-оранжевыми отсветами пожара. Оно было живым, пульсирующим, чудовищным в своей мощи и… отвратительной красоте.

Лев смотрел на него, и в голове, поверх звона в ушах, зазвучал холодный, безостановочный внутренний монолог. Голос Ивана Горькова, приглушённый, но оттого ещё более чёткий.

Щит. Теперь он есть. У страны, которую я выбрал домом, есть щит против тех, кто захочет её сжечь. Ты сделал это, Курчатов. Вы все сделали. Страна спасена от одного вида рабства… чтобы получить шанс попасть в другой?

Картинки из будущего, которое теперь было лишь альтернативой, всплывали обрывками. Хиросима. Нагасаки. Обугленные тени на ступенях. Люди, умирающие месяцами от лучевой болезни. Потом — ядерная зима из учебников по катастрофам. Чернобыльский саркофаг. Роботы, разваливающиеся от радиации в Фукусиме. Это дитя, которое мы только что породили, оно спасёт и убьёт. Оно — палач и защитник в одном лице. Абсолютное противоречие.

Он посмотрел на Курчатова. Тот стоял, уперев кулаки в бетонный выступ, и смотрел на своё творение с выражением, в котором смешались титаническая усталость, страх и… любовь. Физик смотрел на дитя, на гениальную формулу, воплощённую в огне.

Лев смотрел как патологоанатом. Как человек, знающий, чем закончится эта сказка для тысяч, миллионов тех, кто будет жить