Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

в её тени. Идеальная раковая клетка. Введённая в организм государства, чтобы убить других раков, но способная убить и самого носителя. Наша работа в ИРМБ… она только начинается. Мы будем десятилетиями считать эту цену. Не в тоннах тротила. В лейкоцитах, падающих до нуля. В хромосомных аберрациях у детей этих физиков. В раках щитовидки у тех, кто сегодня ликует где-то в Москве, не ведая, что ветер разнесёт частицы по всей планете.

— Не впечатлило, генерал? — раздался рядом ледяной, узнаваемый голос.

Лев не повернулся. Это был Артемьев. Недавно испеченный генерал стоял чуть сзади, его лицо в полумраке было нечитаемо.

— Впечатлила цена, Алексей Алексеевич, — тихо ответил Лев, не отрывая взгляда от растущего гриба. — Теперь будем десятилетиями считать её. В лейкоцитах и в сломанных хромосомах.

Артемьев помолчал. Потом раздался короткий, сухой звук — то ли одобрительное кряхтение, то ли сдержанный вздох.

— Считайте, — сказал он наконец. — Это теперь ваша работа. Наша — обеспечить, чтобы считать пришлось как можно меньше.

Он понимал. Не до конца, не так, как Лев. Но костяк прагматизма у них был общим. Цена. Всегда цена.

31 августа 1946. Аэродром, Куйбышев.

Самолёт, пробывший в воздухе половину суток, с тяжёлым гулом приземлился на бетонку. Лев, выходя из него, почувствовал, как земля под ногами плывёт — остаток усталости, напряжения и не выветрившегося адреналина. В ушах всё ещё стоял негромкий, высокий звон. Он щурился от непривычно яркого, мирного солнца Куйбышева.

Он ожидал увидеть у трапа Катю. Или Сашку. Или хотя бы свою машину с водителем.

Вместо этого к самолёту, пренебрегая всеми правилами, подкатила тёмно-синяя «Победа». Из неё вышел уже генерал Иван Громов. Его лицо, обычно выражавшее либо циничную усмешку, либо деловую озабоченность, было сейчас серым, как тюремная стена. Он подошёл к Льву, не отдавая чести, взял его за локоть выше локтя, коротко и сильно.

— Лёва, — сказал Громов тихо, но так, чтобы слова не унесло ветром. — Дома ждёт компания из Москвы.

Лев почувствовал, как внутри всё сжалось в ледяной комок. Но лицо не дрогнуло.

— По какому поводу? Сверка фондов? — спросил он с фальшивой лёгкостью.

— По «личному делу», — выдохнул Громов, и в его глазах мелькнула беспомощная, яростная искра. — Дипломная комиссия, черт их дери. Не отмажешься. Ведут себя нагло. Марков тут, сука, постарался. Сидят у тебя в приёмной с восьми утра. Ждут.

Лев медленно кивнул. Усталость, копившаяся днями, вдруг навалилась всей своей тяжестью, но одновременно в мозгу щёлкнул какой-то тумблер. Стратегический. Адреналин сменился холодной, спокойной яростью.

— Понял. Поехали.

Испытание щита окончилось. Начинался экзамен.

Кабинет директора «Ковчега». 10:30.

Кабинет Льва Борисова на шестнадцатом этаже был его крепостью и его рабочим инструментом. Большой стол, заваленный чертежами «Здравницы», отчётами по «Программе СОСУД» и образцами новых шприцев. На стене — карта институтского городка с цветными флажками, портреты Мечникова и Пирогова. Воздух пах бумагой, медицинским спиртом и слабым, едва уловимым ароматом яблока — Катя оставила на подоконнике вазочку с антоновкой.

Сейчас этот воздух был отравлен.

За столом Льва, в его кресле, развалился подполковник МГБ Соколов. Молодой, лет тридцати пяти, с аккуратным пробором на тщательно приглаженных волосах и холодными, водянисто-голубыми глазами, которые рассматривали кабинет с плохо скрываемым презрением. Он не был груб. Он был вежлив, как новый скальпель.

Лев сидел напротив, в кресле для посетителей, чувству себя гостем в собственном кабинете. Рядом, прислонившись к картотеке, стоял ещё один человек в штатском — молчаливый стенографист с блокнотом.

— Итак, генерал-лейтенант медицинской службы Борисов Лев Борисович, — начал Соколов, не повышая голоса. Он поглядел на бумагу перед собой. — Речь идёт о формальном уточнении. В рамках плановой проверки кадрового состава особо режимных объектов. Вы не против?

— Я всегда за порядок, товарищ подполковник, — нейтрально ответил Лев.

— Прекрасно. Тогда позвольте задать вопрос. Ваш хирургический диплом. И сертификат, дающий право на самостоятельное проведение оперативных вмешательств. Можете предъявить?

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только скрипом пера стенографиста.

— Не могу, — спокойно сказал Лев.

Соколов медленно кивнул, как будто получил ожидаемый и приятный ответ.

— Поясните.

— В 1936 году я был студентом-практикантом Куйбышевского медицинского института, — начал Лев, глядя куда-то в пространство над головой следователя. — Затем — работа в системе рационализации, создание опытных образцов медицинской техники. Война. Организация хирургической помощи в «Ковчеге», который тогда был прифронтовым госпиталем. После войны — восстановление и преобразование института. Формальных экзаменов на хирургическую квалификацию я не сдавал. Диплом хирурга не получал. Делал то, что было необходимо для спасения жизней бойцов и гражданских лиц. Считал это своей задачей.

Он произнёс это ровно, без вызова, как констатацию факта. Иван Горьков внутри него ехидно усмехался: «Сертификат? Да у меня в двадцать первом был сертификат по эндоскопической хирургии, который тут и в фантастическом романе не опишешь. А теперь меня, генерала, допрашивает щенок в форме из-за бумажки».

Соколов позволил себе тонкую, ледяную улыбку.

— То есть, вы признаёте, что в течение… шести лет занимали должность главного врача, де-факто руководили сложнейшими хирургическими отделениями и лично проводили операции, не имея на то законного права? Самоуправство, товарищ генерал. Грубейшее нарушение закона. Стране нужен порядок. Не героическое самовольничество, какими бы благими намерениями оно ни оправдывалось.

Лев встретил его взгляд. Глаза Соколова были пустыми. В них не было ненависти. Было профессиональное, чистое пренебрежение к «целителям», к этим учёным, которые мнят себя выше системы. К карьеристу, который увидел в «деле Борисова» свой трамплин.

— Вы абсолютно правы, товарищ подполковник, — неожиданно согласился Лев. — Порядок необходим. Вопрос лишь в том, какой порядок мы устанавливаем. Тот, что спасает жизни, или тот, что хоронит их под правильными бумагами.

Соколов нахмурился. Такой ответ его явно не устраивал.

— Остроумие оставьте для ваших коллег. Мы ведём протокол. Факт налицо. Это ставит под сомнение законность всей хирургической деятельности «Ковчега» под вашим руководством. И ваше дальнейшее пребывание в должности.

Кабинет начальника охраны «Ковчега». 17:00 того же дня.

Громов ходил по кабинету, от стола к окну и обратно, как раненый медведь в клетке. На столе стояли две стопки, но ни к одной он не прикасался.

— Стена, Лёва, — хрипло говорил он. — Глухая, мать её стена. Звонил в Москву, старым знакомым, тем, кто должен понимать… Мне вежливо, через зубы, объяснили, что «дело идёт с одобрения на самом верху». Что это не моя епархия. Что профессор Марков, наш общий «друг», оказался очень хорошо подготовлен. Он хочет не тебя, понимаешь? Он хочет «Ковчег» под свой контроль. А твой отсутствующий диплом — это всего лишь крючок, самый удобный. Чисто формальный. Беспроигрышный.

Лев сидел,