Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

гигантская мешотчатая аневризма инфраренального отдела. Расслаивается. Клиника: боли, перемежающаяся хромота. По всем канонам — неоперабелен. В Москве ему три клиники отказали. Ты что, нарочно такого выискал? Чтобы всем было интересно, если лопнет?

Лев, склонившись над раковиной, встретил его взгляд в зеркале.

— Чтобы всем было интересно, если не лопнет, Александр Николаевич. А оперировать его будем.

— На чём? На энтузиазме? — встрял третий хирург, профессор Орлов из Ленинграда, высокий, костлявый, с лицом аскета. Он не был недоброжелателен — он был холодно-скептичен. Для него Борисов был выскочкой, окружённым ореолом военных легенд. — При таком размере аневризмы, чтобы наложить зажим на аорту выше и ниже, нужно время. Минут двадцать, не меньше. Почки, спинной мозг без кровотока столько не выдержат. Ишемия, параплегия, смерть. Или ты собрался зашивать аорту за три минуты?

Лев вытер руки стерильным полотенцем и обернулся.

— Нет. Зашивать будем минут сорок. А кровоток к нижней половине тела и почкам обеспечит аппарат искусственного кровообращения.

В предоперационной повисла тишина. Даже Юдин перестал ворчать. Бакулев медленно выдохнул дым.

— Аппарат… Искусственного… У тебя он есть? Рабочий? А почему ты его нам не показывал?

— Предсерийный. «Ковчег-1». Пять лет разработок с нашим главным инженером Крутовым и химиком Баженовым. Испытали на животных. Сегодня — первое клиническое применение.

Орлов свистнул сквозь зубы — длинно, почти с восхищением.

— Ну, Борисов… Либо гений, либо… — он не договорил, но все поняли. Либо гений, либо маньяк, который убьёт пациента на глазах у комиссии.

— Покажем, — коротко сказал Лев. — Идёмте.

Операционная № 1. 08:15.

Операционная походила на святилище какого-то нового, техно-медицинского культа. В центре — стандартный стол. Но рядом с ним высился странный агрегат из нержавеющей стали, стекла и резиновых трубок. Несколько насосов, манометры, стеклянные колбы-оксигенаторы, похожие на гигантские капельницы, и целая паутина прозрачных магистралей. Рядом, в белом халате, стоял сам Николай Крутов, главный инженер «Ковчега», с лицом, выражавшим одновременно гордость и смертельную тревогу. Возле аппарата суетился Миша Баженов, что-то проверяя.

Пациент, Василий Семёнович, 45 лет, уже лежал на столе под наркозом. Его живот, даже расслабленный, выпирал неестественным, пульсирующим бугром чуть левее пупка — там таилась аневризма, бомба с часовым механизмом.

Комиссия в бахилах, халатах и бумажных шапочках расселась на амфитеатре наблюдателей. В первом ряду, бледный и напряжённый, сидел подполковник Соколов. Он выглядел чужим, потерянным в этом царстве хрустящей марли и блестящего металла.

Лев, теперь уже в маске, подошёл к аппарату. Его голос, слегка приглушённый тканью, прозвучал чётко, как лекция для ординаторов:

— Принцип работы. Кровь забирается из полой вены через канюлю, установленную в бедренную вену. Поступает сюда, в оксигенатор — это насыщение кислородом. Затем — фильтрация, подогрев до температуры тела. И возвращается в артериальное русло — через канюлю в бедренную артерию. Таким образом, при пережатии аорты сердце и мозг продолжают получать кровь от сердца, а нижняя половина тела — от аппарата. Насосы — ротационные, создают пульсирующий поток, близкий к физиологическому.

Юдин спустился вниз, к аппарату, и потрогал стеклянный оксигенатор.

— И если эта… «фантастика» хлопнет? Отключится электричество, лопнет трубка?

— Тогда, Сергей Сергеевич, — холодно ответил Лев, — мы все станем соучастниками убийства. Поэтому не хлопнет. Дублированное электропитание. Ручной привод на крайний случай. И у Крутова под столом запасной комплект всех критических узлов.

Тот, из-под аппарата махнул рукой в подтверждение. Юдин, кажется, впервые за всё утро чуть скривил губы в подобие улыбки.

— Ну что ж. Начинаем аутодафе. Я — на место ассистента.

Бакулев кивнул и встал справа от стола, к грудной клетке. Орлов остался наблюдать.

Лев взглянул на анестезиолога — Анну Петровну, седовласую женщину с невозмутимым лицом.

— Как пациент?

— Давление сто двадцать на восемьдесят, пульс семьдесят. Наркоз стабильный. Готовы, — отчеканила она.

Лев кивнул операционной сестре Марии Игнатьевне. Та, не сговариваясь, подавала нужный инструмент. Они работали вместе тысячи часов.

— Разрез. Срединная лапаротомия с переходом в левую торакофренолюмботомию. Нам нужен доступ к аорте на всём протяжении.

Скальпель в его руке блеснул, и начался привычный, страшный и прекрасный ритуал вскрытия человеческого тела.

Операция. 08:40–13:00.

Разрез был выполнен быстро, точно, одним уверенным движением — длинная линия от мечевидного отростка до лобка, с ответвлением влево, вдоль реберной дуги. Ткани расходились под расширителями, обнажая блестящий, перламутровый листок брюшины.

— Электронож, — попросил Лев. Мария Игнатьевна вложила в его руку ручку с электродом. Лёгкое шипение, запах палёного белка — капилляры мгновенно коагулировались, почти без крови. — Юдин, Бакулев, на зеркала. Нужно мобилизовать толстую кишку, отвести её медиально.

Два академика послушно взяли длинные, плоские ретракторы и отодвинули петли кишечника, обёрнутые во влажные стерильные салфетки. В глубине раны, за тонкой плёнкой забрюшинной клетчатки, пульсировало нечто чудовищное.

Аневризма.

Она была размером с крупный грейпфрут, синюшно-багровая, напряжённая, с жирными, калифицированными бляшками на стенках. От неё, как корни дерева, расходились почечные, брыжеечные артерии. Каждая пульсация этого мешка отдавалась в пальцах Льва, державших ретрактор. Бомба. С часовым механизмом в несколько миллиметров толщины стенки.

— Господи… — не удержался кто-то из наблюдателей на галёрке. Это был не восторг, а почтительный ужас.

— Никаких господ, — сухо бросил Юдин, вглядываясь в рану. — Здесь только анатомия и наш с Борисовым ум. И его железная машина. Ну что, генерал, будем подключать твоего железного коня?

— Крутов, — позвал Лев, не отрывая глаз от операционного поля.

Инженер подошёл, держа в руках две длинные, изогнутые канюли из нержавеющей стали с резиновыми манжетами.

— Венозная — в бедренную. Артериальная — туда же, но в артерию. Разрешите?

Лев кивнул. Пока ассистент работал в паху пациента, Лев и Бакулев начали тончайшую, ювелирную работу — выделение аорты выше и ниже аневризмы. Это было похоже на разминирование. Один неверный движок — и тонкая, воспалённая стенка аневризмы могла порваться, утопив всё поле в смертельном кровотечении.

— Пинцет-москит, — тихо говорил Лев. — Ножницы Пота. Тут проходим тупым путём, вдоль фасции… Вот он, край аорты. Лигатура.

Работа шла в почти полной тишине, нарушаемой только монотонным гулом аппарата ИК, щелчками инструментов, да сдержанным дыханием присутствующих. Соколов на трибуне сидел, вытянув шею, его лицо было бледно-зелёным. Он понимал, что видит нечто за гранью его понимания — не пыточную камеру, а высочайшее искусство, граничащее с магией.

— Канюли установлены, — доложил ассистент. — Аппарат к запуску готов.

— Подключай, — сказал Лев. — Медленно. Анна Петровна, контроль показателей.

Раздался чуть более громкий гудок, лёгкий шелест — и по прозрачным трубкам из тела пациента в стеклянный оксигенатор побежала тёмно-вишнёвая венозная кровь. В оксигенаторе она насыщалась кислородом, становясь алой, и насосами возвращалась обратно в артериальное русло.

— Аппарат вышел на нужный режим. Параметры в норме, —