Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

— Что предлагаешь, Иван Петрович?

— Что предлагаю? — Громов резко остановился и ударил кулаком по столу. Стопки подпрыгнули. — Я предлагаю этому щенку Соколову такую характеристику в личное дело написать, что он до пенсии в Архангельске бани будет инспектировать! Но нельзя. Потому что за ним — Марков. А за Марковым… — Он махнул рукой в сторону Москвы. — Кому-то там наверху наша самостоятельность, наша «Здравница» поперёк горла стала. Видят, что ты не управляемый. Что ресурсы тут крутятся огромные. Вот и пускают щенка, чтобы обнюхал, погрыз. Если схаваешь — пришлют взрослого пса.

Он наконец схватил одну стопку, залпом выпил, поморщился и сел.

— Остаётся один ход. Твой. Только твой. Мои методы тут не работают. Нужно что-то… из твоего арсенала. Что-то, что переведёт стрелки на их же поле, но по твоим правилам.

Лев медленно опустил взгляд с потолка на Громова. В голове, поверх усталости, начал выстраиваться холодный, чёткий логический конструкция. Слабое место Соколова? Его уверенность в формальности. Его карьеризм. Его желание красивого, эффектного дела. И его абсолютное, непробиваемое невежество в том, что такое настоящая медицина.

— Хорошо, — тихо сказал Лев. — Будет им ход.

7 октября 1946. Кабинет Льва. 11:00.

Соколов на этот раз не сидел в кресле Льва. Он стоял у окна, спиной к комнате, демонстрируя свою власть над пространством. На столе лежала папка потолще.

— Я доложил начальству о результатах нашей беседы, товарищ генерал, — начал он, не оборачиваясь. — Решение созрело. Вы отстраняетесь от исполнения обязанностей главного врача и хирургической практики до окончания служебной проверки. На основании ваших же показаний. Дело может быть передано в военную прокуратуру для оценки состава преступления по статье «Незаконное занятие врачеванием». Последствия, я полагаю, вам понятны.

Он обернулся. На его лице было написано ожидание. Он ждал мольбы, оправданий, может быть, попытки дать взятку. Он был готов ко всему, кроме того, что произошло дальше.

Лев, сидевший всё в том же гостеприимном кресле, спокойно сложил руки на коленях.

— Вы совершенно правы, товарищ подполковник, — повторил он свою фразу. — Процедура необходима. Факт отсутствия диплома — налицо. Поэтому я требую не закрытия дела, а его логического завершения.

Соколов замер.

— То есть?

— То есть — публичной хирургической аттестации, — чётко, как на учёном совете, произнёс Лев. — Пригласите комиссию. Самых авторитетных хирургов страны. Академиков Бакулева, Юдина. Кого-то из ленинградской школы, для нейтральности. Можете пригласить и профессора Орлова, моего старого оппонента. Пусть они, как эксперты, оценят мою практическую квалификацию вживую. Я готов провести любую сложную операцию под их наблюдением. Вы же будете присутствовать как официальный представитель органа, ведущего проверку. Если комиссия решит, что мои навыки не соответствуют уровню хирурга — вы получаете своё дело, оформленное безупречно. Ваша карьера получит отличный импульс. Если же комиссия подтвердит мою квалификацию — вы получаете протокол, закрывающий все вопросы, и можете доложить о проведённой объективной проверке. Или… — Лев сделал крошечную паузу, — или вы боитесь объективной проверки, товарищ подполковник? Предпочитаете решать вопросы в кабинете, а не в операционной?

Он сказал это без вызова, даже с лёгкой нотой профессионального любопытства. Но удар был точен. Соколов побледнел. Его карьеристский ум мгновенно взвесил варианты. Отказаться — значит показать слабость, дать Борисову козырь. Согласиться — риск. Но какой риск? Если Борисов провалится — это триумф. Если нет… Но он не может не провалиться! Человек без диплома, самоучка! Даже если он что-то умеет, перед светилами он оробеет, собьётся. А если… нет?

Соколов заглотил воздух, пытаясь сохранить лицо.

— Это… нестандартное предложение.

— Война научила нас решать вопросы нестандартно, — парировал Лев. — Но всё в рамках закона. Экспертиза. Вот её и проведём.

Молчание затянулось. Стенографист перестал писать, смотря то на одного, то на другого.

— Я… мне нужно согласовать, — наконец выдохнул Соколов, сдавая позиции.

— Конечно, — кивнул Лев, поднимаясь. — Держите меня в курсе. А я, с вашего разрешения, пойду готовиться. И пациента искать. Самого сложного, как и полагается на экзамене.

Он вышел из кабинета, оставив Соколова в состоянии, среднем между яростью и паническим расчётом. Ловушка, которую он сам расставлял, вдруг захлопнулась перед ним. Теперь ему придётся идти до конца.

Весть разнеслась по «Ковчегу» со скоростью эпидемии. Через два часа о предстоящем «экзамене» знали все. В коридорах стоял гул. Одни были в ярости, другие в панике, третьи (как Юдин) — в мрачном, хищном интересе.

Лев же, спустившись в приёмное отделение, нашёл Катю. Она стояла у сестринского поста, просматривая журнал триажа. Увидев его, она ничего не спросила. Просто положила руку ему на предплечье. Силуэт её пальцев чувствовался даже через толстую генеральскую ткань.

— В операционную № 1, — тихо сказал Лев. — Нужен пациент. С аневризмой брюшной аорты. Большой, сложной, неоперабельной по мнению других. Чтобы всем было интересно.

Катя кивнула. Никаких лишних слов. Она понимала: началась операция по спасению не пациента, а всего «Ковчега». И хирургом в ней был он.

Глава 16

Испытание и экзамен ч. 2

Предоперационная № 1. 15 октября 1946. 07:30.

Воздух в предоперационной был густым от антисептика и старого, доброго хирургического напряжения. Здесь не пахло страхом — пахло профессией в её самом концентрированном виде.

Академик Александр Николаевич Бакулев, грузный, с умными, быстрыми глазами хищной птицы, заканчивал заполнять журнал. Сергей Сергеевич Юдин, сухой, как щепка, с вечно недовольным выражением лица, стоял у раковины, с насмешкой разглядывая упаковку одноразовых бумажных шапочек.

— И это вместо нормальных колпаков? Бумага? — бурчал он. — На кой чёрт? Чтобы вши не завелись? У меня за тридцать лет ни одна вошь на операционном столе не замечена. А тут — бумага. Прогресс.

— Это для снижения бактериальной обсеменённости воздуха, Сергей Сергеевич, — раздался спокойный голос из двери. Вошёл Лев. Он был уже в зелёной пижаме, шапочке, маска висела на шее. — Волосы и перхоть — источник золотистого стафилококка. Бумага дешева, её можно сжечь после одной операции.

— Знаю я вашего стафилококка, — огрызнулся Юдин, но шапку всё-таки надел. — Лучше бы на шовный материал деньги пустили. А то, смотрю последнее время вы тут шёлк уже не жалуете. Какие-то синтетические нити из… чего он там, Миша твой, делает? Из угля и воздуха?

— Из нефти, Сергей Сергеевич, — поправил Лев, начиная мыть руки длинной, щёткой, до локтей. — Пропилен. Нить называется «пролен». Не вызывает воспаления, не рассасывается, прочнее шёлка.

Юдин фыркнул, но в его взгляде промелькнуло любопытство. Бакулев, прикуривая, подошёл ближе.

— Ладно, с нитями разберёмся. А с пациентом? Сорок пять лет,