Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

Это было высшей похвалой.

Через месяц Катя снова положила на стол Льва сводку. Статистика послеоперационных осложнений в плановой хирургии упала до 6.3 %. Падение почти на два процента. Маленькая, сухая цифра. За ней — десятки несостоявшихся трагедий, лихорадок, вторичных швов, пролонгированных страданий.

— Это работает, — просто сказала Катя, и в её глазах Лев увидел то же самое, что чувствовал сам: не ликование, а глубочайшее, костное облегчение. Ещё один невидимый враг был поставлен на учёт. Ещё один рубеж взят.

Июль, 1948

Актовый зал на 16-м этаже, обычно строгий и официальный, был неузнаваем. Кто-то принёс охапки полевых цветов — ромашки, васильки, колокольчики. Их поставили в самодельные вазы из химических колб. На стенах висели гирлянды из зелёных ветвей и длинные, голубые ленты, снятые, как шептались, со старого парашюта. Столы, сдвинутые в сторону, ломились — от простой, сытной еды: хлеб, солёные огурцы, варёная картошка с укропом, студень, несколько килек в томате; до зажаренных кур и гусей, разного вида мяса, всевозможных салатов и закусок. И в центре — огромный, испечённый поварихой Феней, торт. На нём из взбитого сгущённого молока было выведено: «Л+A».

Леша стоял у импровизированной арки из лент, сколоченной из двух штативов для капельниц. Он был в парадном генеральском мундире, и две тяжёлые Золотые Звезды Героя Советского Союза на его груди казались сейчас не знаками воинской доблести, а скорее оберегами, талисманами выжившего. Его лицо было спокойным, даже умиротворённым, но в глубине глаз, если приглядеться, всё ещё жила та самая «тишина» — не пустая теперь, а наполненная сложным, выстраданным покоем.

Анна шла к нему по усыпанному лепестками проходу. На ней было платье. Простое, из грубоватого шёлка цвета авиационного полотна, но сшитое с таким изяществом, что оно казалось шедевром высокой моды. Катя, помогавшая с фасоном, сделала своё дело блестяще: платье подчёркивало стройность Анны, но оставалось скромным, достойным. Вместо фаты — лёгкая шаль. В руках — маленький букетик из тех же полевых цветов.

Со стороны, от двери, за ними наблюдал Лев, обняв за плечи Катю. Он видел, как Леша, глядя на приближающуюся Анну, сделал едва заметное движение — не назад, не отшатывание, а напротив, микродвижение навстречу. Как будто инстинктивно преодолевая последний, невидимый барьер.

Церемония была не в ЗАГСе. Её проводил сам Жданов, в своём парадном академическом мундире, с невозмутимо-серьёзным видом, который лишь изредка нарушала лукавая искорка в глазах.

— Товарищи… Алексей и Анна, — начал он, и в зале сразу стихло. — Мы собрались здесь не просто для соблюдения формальностей. Мы собрались, чтобы засвидетельствовать акт мужества. Не того мужества, что перед лицом врага, а более трудного — перед лицом самого себя. Актом мужества было вернуться с войны. Большим мужеством — захотеть жить после неё. И величайшим — решиться разделить эту жизнь с другим человеком, довериться, открыться. Вы оба этот путь прошли. И сегодня мы все — свидетели вашей общей победы. Над страхом, над одиночеством, над тенями прошлого.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое сердце. Потом продолжил уже проще:

— Ну, а по бумагам… Объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловаться, если начальство не возражает.

Зал взорвался смехом и аплодисментами. Леша и Анна поцеловались — коротко, смущённо, но без тени той леденящей скованности, что была между ними ещё полгода назад.

Потом были тосты. Генерал Громов поднял стопку.

— За молодых! За то, чтобы мир был прочнее войны! И чтобы дети… — он хитро посмотрел на пару, — рождались в рубашках. И желательно, не по одному!

Сашка, стоя рядом с Варей и уже подросшей Наташей, добавил своё:

— Леха, Анна… главное в семейной жизни — не ссориться из-за того, кто моет пробирки. А если и ссориться, то мириться быстро. За ваш домашний очаг! Чтобы он горел, но не спалил весь «Ковчег»!

Лев поднял свой бокал (в нём был яблочный сок, разведённый водой — он дежурил вечером). Он смотрел на Лешу, на его спокойное, почти улыбающееся лицо, и чувствовал странную смесь отцовской гордости и профессионального удовлетворения. Реабилитация. Не только физическая. Возвращение к способности чувствовать, доверять, любить. Самая сложная операция из всех, и её нельзя сделать скальпелем. Только временем, терпением и… любовью других людей.

— За тишину, — тихо сказал Лев, и только ближайшие услышали. — За ту тишину, в которой наконец можно услышать не грохот снарядов, а биение другого сердца. За вас.

Поздно вечером, когда гости разошлись, а уборкой занималась дежурная смена уборщиц, Леша и Анна вышли на широкий балкон, выходящий на Волгу. По сторонам, в темноте, мерцали огни стройки «Здравницы», как рассыпанные по земле звёзды. Воздух был тёплым, пахло рекой и полынью.

Они стояли молча, плечом к плечу. Анна осторожно положила голову ему на плечо. Леша не отстранился.

— Знаешь, — наконец сказал он, и его голос в тишине прозвучал глуховато, но ровно. — Я боялся этого дня. Думал, всё… нахлынет снова. Шум, суета, чужие глаза… что снова выбьет почву из-под ног. Что окажусь там, в окопе, а вокруг будут не друзья, а… — он не договорил.

— А что получилось? — спросила Анна так же тихо.

Леша помолчал, глядя в темноту.

— Получилось… как будто я наконец-то полностью разрядил ту винтовку. Слышал, как щёлкнул затвор, вышел последний патрон. И она… она больше не стреляет. Даже во сне. Вчера приснилась тишина. Просто тишина. И ты в ней была.

Он обернулся к ней, и в лунном свете Анна увидела в его глазах не боль, не пустоту, а просто — усталость долгого пути и покой конечной остановки. Он взял её руку, та, что без кольца, и сжал в своей. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми.

— Спасибо, — прошептал он. — Что ждала. Что не испугалась.

— Я тоже боялась, — призналась Анна. — Боялась, что не справлюсь. Что моё прошлое, моя работа… всё испортят.

— Прошлое, — Леша покачал голову. — Оно там. Где-то там. А мы — здесь.

Они простояли так ещё долго, слушая, как далеко внизу, со стройплощадки, доносится редкий, уже не пугающий, а просто деловой стук молотка. Созвучие новой, мирной жизни. Их жизни.

Глава 18

Новые тропы ч. 2

Апрель, 1949

Родильное отделение нового корпуса «Здравницы» ещё пахло свежей краской и стерильной свежестью. Стены были выложены светлой кафельной плиткой, полы — линолеумом, в палатах стояли функциональные кровати с регулируемыми спинками и первые в СССР аппараты для мониторинга