Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

— Да, сынок, — наконец ответил Лев, и его голос был тёплым и твёрдым. — Это наш дом. И мы его только начали обживать. Пойдём, покажу тебе, где будет твой кабинет, когда ты станешь хирургом.

— Правда? — глаза Андрея загорелись.

— Правда. Только учиться надо хорошо. Особенно биологию и химию. И руки тренировать. — Лев показал, как надо сжимать и разжимать пальцы. — Вот так.

Они пошли дальше, вдоль аллеи молодых клёнов, уже тронутых осенней позолотой. За ними, на площади, началась официальная часть, гремели речи, играл оркестр. Но Лев почти не слышал. Он слышал другое: стук колёс коляски позади, смех детей, далёкий гул работающих вентиляторов из корпуса «СОСУД», деловой гомон снующих между корпусами людей в белых халатах. Музыку жизни, которую он спас, которую он построил. Музыку своего дома.

Война продолжалась. Но теперь это была война, которую он вёл на своей территории. И он не сомневался в победе. Потому что иначе — нельзя.

Глава 19

Электронный мозг и золотой слиток

Январь 1950 года встретил «Здравницу» колючим, пронизывающим ветром с Волги. Но холод, клубящийся над асфальтированными аллеями нового городка, был ничем по сравнению с ледяным сквозняком, дующим из Москвы — сквозняком большой политики, в фарватере которой теперь неумолимо плыл «Ковчег». Лев Борисов, стоя у окна своего кабинета, чувствовал этот сквозняк на своей спине — не как угрозу, а как данность, как параметр среды, вроде атмосферного давления. С ней нужно было работать.

Тревожный звонок от Громова пришёл неделю назад. Не про Маркова — того, казалось, на время утопили в бюрократической трясине собственных проверок. Звонок был о другом: по личному указанию «самого», в рамках стратегических программ по укреплению обороноспособности, «Ковчегу» выделялась «опытная вычислительная единица» для «апробации в решении народнохозяйственных задач».

За эвфемизмами угадывалась тяжёлая, капризная и абсолютно бесполезная на первый взгляд вещь — одна из первых советских электронно-вычислительных машин. Просто так, для экспериментов, такие штуки не раздавали. Это был очередной тест. На лояльность, на полезность, на способность переварить и применить самый передовой, а потому и самый подозрительный с точки зрения идеологии продукт науки. «Принимай, Лев Борисович, и выжми из этого монстра пользу, — сухо заключил Громов. — Чтобы оправдать расходы. И чтобы у некоторых товарищей не возникло вопросов, зачем врачам военная игрушка».

И вот сегодня, на рассвете, к отдельным воротам «Здравницы», тем, что вели в новый, ещё не до конца заселённый исследовательский корпус физиков и радиоэлектронщиков, подали состав. Под бдительным присмотром Ивана Петровича Громова и усиленного наряда внутренней охраны началась разгрузка. Лев наблюдал с крыльца, закутавшись в шинель.

Выносили не ящики — выносили куски будущего, тяжёлого, хрупкого и дымящегося на морозе дыханием десятков грузчиков. Стойки из некрашеного металла, тугие жгуты проводов в хлопчатобумажной оплётке, и главное — деревянные решётчатые короба, в которых, уложенные в стружку, мерцали грушевидные стеклянные баллоны с серебряными цоколями. Электронные лампы. Шесть тысяч штук. Сердце машины, её нервные клетки, каждая из которых могла быть либо «да», либо «нет». Весь этот груз на двух грузовиках, под брезентом, вёз из Киева не просто прибор. Вёз принципиально новую логику. Логику, против которой инстинктивно восставал мозг, привыкший к скальпелю, фонендоскопу и запаху хлорки.

— Ну и чудовище, — рядом с Львом возник Сашка, морща нос от холода. — Ползала занимать будет. И свет, наверное, жрёт, как целый цех.

— Не просто жрёт, — отозвался Крутов, инженер, чьи глаза горели религиозным восторгом. — Двадцать пять киловатт, я спрашивал! Целую подстанцию под неё тянуть! Но вы понимаете, Лев Борисович, это же целый мозг! Из стекла и металла! Она думать может!

— Думать? — фыркнул Лев, но беззлобно. В голосе Крутова слышалось то же, что он когда-то ловил в голосе Миши Баженова, объяснявшего синтез пенициллина. Голос первопроходца, увидевшего землю обетованную. — Пока что она умеет только очень быстро складывать и умножать. И то, если не сгорит.

Через три дня, в просторном, специально подготовленном зале с усиленными бетонными полами и кабельными каналами, «чудовище» собрали. МЭСМ — Малая Электронная Счётная Машина. Она и вправду занимала около шестидесяти квадратных метров: ряды серых шкафов с частоколом ламп, мерцающих оранжевым теплом, пульт управления с тумблерами и штекерными панелями, ленточные перфораторы и считыватели. Воздух гудел низким, напряжённым гулом трансформаторов и пах жжёной пылью.

Лев созвал в зал ключевых заведующих. Реакция была предсказуемой. Юдин, скрестив руки на груди, смотрел на машину, как на дорогую, но бессмысленную абстракцию.

— И на что эта шкатулка с лампочками нам, Лев Борисович? Диагнозы ставить по миганию? Температуру мерять?

Виноградов мрачно кивал, в его взгляде читалось: «Очередная блажь, отвлекающая от реальных больных».

Катя, напротив, подошла ближе, изучая перфоратор.

— Сводные отчёты, — тихо сказала она, больше себе. — По тысячам пациентов. Динамика давления, пульса, анализов. Не за неделю — за минуты.

Леша стоял чуть в стороне. Его взгляд, отточенный фронтом и работой в атомном проекте, оценивал машину иначе: вычислитель траекторий, взломщик шифров. Он молчал, но Лев видел, как тот мысленно примеряет этот инструмент к своим задачам — к расчётам допустимых доз радиации, к прогнозам отдалённых последствий.

— Коллеги, — голос Льва прозвучал чётко, перекрывая гул. — Эта машина не ставит диагнозы. Она ищет закономерности. Вы три года скрупулёзно заполняете карты диспансеризации. Тысячи цифр: возраст, давление, холестерин, стаж, цех, даже примерный рацион. Глаз человека в этом море данных видит очевидное: повышенное давление у пожилых. Но он не увидит, почему у тридцатилетних в литейном цехе давление выше, чем у их ровесников в механическом, при одинаковом шуме и вибрации. Человек не увидит. А она — может. Наша задача — не заменить себя этой железкой. Наша задача — научить её задавать правильные вопросы. И слышать ответы.

Ведущий инженер, присланный с машиной, молодой, с усталым лицом и твёрдым рукопожатием, подтвердил: да, машина потребляет до 25 киловатт. Да, лампы перегорают десятками в день, их нужно постоянно менять. Да, программирование — это не написание текста, а ручная коммутация десятков проводов на панели, установка тумблеров, создание «пути» для тока, который и будет программой. Первую, тестовую задачу они заложат сами: расчёт простой статистики по гипертоникам, разбивка по возрастам. Результат — через неделю, если повезёт.

Расходились в сомнениях. Лев остался в зале один, слушая мерный гул и тихое потрескивание ламп. Иван Горьков из 2018 года лихорадочно вспоминал обрывки знаний: «big data», «нейросети», «искусственный интеллект». Всё это начиналось вот с этого —