Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

Мы собрались, чтобы создавать новую медицину. Для этого нужны и классическая школа, глубина клинического мышления Владимира Никитича, и прорывная, стратегическая мысль Александра Леонидовича. «Программа СОСУД» — это не отдельное княжество. Это направление внутри большого «Ковчега». И пока не будет построен отдельный кардиологический центр, о котором мы все мечтаем, я предлагаю работать вместе. Владимир Никитич остаётся заведующим всеми терапевтическими отделениями. Он — наш клинический фундамент. Александр Леонидович возглавляет научно-исследовательское кардиологическое направление и «Программу СОСУД». А в роли арбитра и моста между наукой и клиникой, в роли главного научного консультанта программы, я предлагаю утвердить Владимира Никитича. Без этого его авторитета и опыта нам не обойтись.

Наступила гробовая тишина. Виноградов поднял на Льва взгляд, в котором читалось потрясение. Его не отодвинули в сторону, его… включили. На почётную, но реальную роль. Мясников нахмурился, обдумывая. Он помнил свои условия — полная автономия. Но то, что предлагал Лев, было не ограничением автономии, а созданием кооперации.

— Вы предлагаете нам работать в связке, — сказал наконец Мясников. — Не как оппонентам, а как коллегам, дополняющим друг друга.

— Именно так, — твёрдо сказал Лев. — А в случае возникновения спорных клинических ситуаций, где интересы пациента требуют немедленного решения, я лично беру на себя роль арбитра. И решение будет приниматься не на основе регалий или должностей, а исключительно на основе интересов пациента. Я даю вам слово.

Мясников долго смотрел на Льва, потом перевёл взгляд на Виноградова. Седой терапевт сидел, опустив глаза, его пальцы медленно сжимали и разжимали салфетку.

— Я уважаю Владимира Никитича как сильнейшего клинициста Союза, — произнёс наконец Мясников. — И если он согласен не чинить административных преград работе нового направления… если он готов быть консультантом, а не оппонентом… то я, пожалуй, готов к такому сотрудничеству. На экспериментальной, пробной основе.

Все взгляды устремились на Виноградова. Тот медленно поднял голову. В его глазах уже не было гнева, только усталая, горькая мудрость и тень былой гордости.

— Я… не собираюсь «чинить преград». Моё дело — лечить. Если ваши методы… программы… действительно будут уменьшать поток тяжёлых больных ко мне в отделение… — он сделал паузу, подбирая слова. — … то у меня не будет к ним претензий. Консультировать… я, пожалуй, смогу.

Это была не капитуляция. Это было перемирие на тяжёлых, но приемлемых условиях. Напряжение в воздухе рассеялось, словно его разрезали ножом. Жданов тихо вздохнул с облегчением. Катя позволила себе лёгкую улыбку. Миша радостно заёрзал на стуле.

Остаток ужина прошёл уже в деловой, рабочей атмосфере. Обсуждали планы исследований, необходимость создания банка сывороток, организацию первой когорты наблюдения. И под конец, уже ближе к полуночи, Лев увидел, как Мясников и Виноградов, отойдя в сторону к окну, о чём-то тихо, но оживлённо беседуют. Не как друзья ещё, но уже и не как враги. Как коллеги, нашедшие общий, пусть пока очень узкий, путь.

Когда гости стали расходиться, Мясников задержался, прощаясь с Львом.

— Вы тут… интересный мирок создали, Борисов, — сказал он, закуривая папиросу. — С балансом сил, с интригами, с компромиссами. Настоящая научная республика. Тяжело управлять?

— Управлять — нет, — честно ответил Лев. — Направлять — да. Но когда видишь, как после спора люди начинают вместе думать над одной задачей… это стоит любых усилий.

— Ну что ж, — Мясников кивнул, выпуская струйку дыма. — Посмотрим, что из этого выйдет. Но воздух здесь, повторюсь, правильный. Дышится. И работать хочется.

* * *

Было уже около полуночи, когда Лев и Катя наконец остались одни в своей квартире, проводив компанию из кафе. Андрей давно спал, Марья Петровна — тоже. Тишина была густой, сладкой, напоённой усталостью и тихим удовлетворением от прожитого дня. Они сидели на диване в гостиной, притушив свет, пили тёплую воду с лимоном.

— Получилось, — сказала Катя, положив голову ему на плечо. — С грехом пополам, с нервами, но получилось. Мясников в деле. Виноградов не сломался, не ушёл. Юдин, кажется, даже проникся уважением к этой бюрократической возне.

— Пока получилось, — поправил Лев, гладя её волосы. — Это только начало. Теперь нужно, чтобы эта связка заработала. Чтобы Виноградов не чувствовал себя отставным, а Мясников — скованным. Нужно дать им общую, конкретную задачу. Не абстрактную «программу», а, например, разработку первого отечественного протокола ведения артериальной гипертензии. От скрининга до терапии.

— И протокола реабилитации после инфарктов, — добавила Катя. — У Леши уже есть наработки. Можно соединить. Получится сквозная линия: профилактика — острое состояние — восстановление.

Они говорили тихо, обрывками фраз, почти шепотом. Это был их способ отдыхать — строить планы, мысленно двигать фигуры на шахматной доске их общего дела. За окном спал «Ковчег», тёмный и величественный, усеянный редкими огнями дежурных окон. Казалось, что главная буря миновала. Осталась только эта мирная, утомительная, но такая важная работа.

Идиллию разорвал резкий, вибрирующий, настойчивый звонок. Не по обычному телефону, а по тому, что стоял на отдельном столике в кабинете Льва. Аппарат ВЧ. Правительственная связь.

Лев замер на секунду. Катя подняла голову, и в её глазах он прочитал то же самое внезапное, леденящее предчувствие. Он встал, прошёл в кабинет, щёлкнул выключателем. Жёсткий свет лампы упал на чёрный, громоздкий аппарат. Лев снял трубку.

— Слушаю.

Голос в трубке был знакомым, но настолько сдавленным, неестественно тихим и лишённым всяких интонаций, что он с первого слова не признал его. Потом понял — Иван Петрович Громов. Их старый куратор, старый друг.

— Лев Борисович, — голос был похож на шёпот из могилы, лишённый привычной грубоватой теплоты. — Завтра в шесть ноль-ноль. Товарная станция, тупик за третьим пакгаузом, тот, что у водонапорной башни. Будь один. Встречай гостя из Москвы. С вопросами по твоему «урановому» предложению. Приготовься. Разговор будет серьёзный.

Щелчок.

Лев медленно положил трубку. Рука была сухой, не дрожала. Он стоял, глядя на чёрный ящик телефона, ощущая, как всё, о чём они только что говорили — Мясников, Виноградов, протоколы, «Здравница» — мгновенно теряет вес, уходит на второй план, становится игрушечным, бутафорским. Возвращалась тень. Та самая, от которой он когда-то, в мае сорок четвёртого, в кремлёвском кабинете, попытался отгородиться, передав инициативу. Тень Большой Игры. Тень грибовидного облака.

Он вышел в гостиную. Катя стояла посреди комнаты, заломив руки, с лицом, из которого ушёл весь цвет.

— Что? — спросила она одним только движением губ.

— Громов, — ответил Лев. Его собственный голос прозвучал чужим, плоским. — Завтра в шесть утра. Товарная станция. Встречать гостя по «урановому» вопросу.

Он подошёл к окну, распахнул форточку. Ледяной воздух ворвался в комнату, смешавшись с теплом. Лев стоял, глядя в тёмную прорубь ночи над Волгой, и чувствовал, как внутри