Выживание - Mark Reverse

Затем я поднял один из флаконов и посмотрел на свет костра сквозь темное стекло. Жидкость внутри была густой, тягучей, цвета запекшейся крови или спелого граната. Параллель с только что опробованным мною кристаллом напрашивалась сама собой. Но самое интересное обнаружилось на дне. Прижав флакон к глазу и направив на пламя, я различил там еще один символ — не герб, а скорее, сложная, витиеватая руна, светившаяся изнутри слабым алым отсветом. Я тут же проверил пустой флакон. Форма, материал — всё то же. Но никакого светящегося символа на дне не было. Он либо исчезал вместе с содержимым, либо проявлялся только при его наличии. Стандартизированная упаковка для чего-то очень ценного. Теория напрашивалась сама: это лечебный эликсир, настойка на основе той же алой субстанции, но, возможно, более стабильная и удобная в применении.

Ладно, в любом случае излишнее теоретизирование ответов мне не даст. А вскрывать флакон я не решился, хватит с меня экспериментов. Но сохранил в подкорке идею опробовать содержимое флакона в случае, если кто-то окажется на смертном одре. Если моя теория верна, содержимое способно поставить на ноги умирающего, а это некислый козырь, как говаривал мой дед.

Следующий объект изучения внушал куда меньше оптимизма. Сраный брикет с кнопками. Он был прямоугольным, размером с пачку печенья, обтянут грубой, похожей на брезент тканью. Никаких дисплеев, проводов или индикаторов. Лишь с одной стороны — небольшая вставка из материала, похожего на темное, лакированное дерево, и на ней, глубоко утопленные в специальные пазы, две круглые кнопки. Никаких надписей, цветовых маркеров — ничего. Моя инженерная интуиция, подкрепленная просмотром не одного десятка боевиков и чтением техманов, уверенно шептала: взрывчатка. Причем не примитивная, а технологичная, компактная. Что-то вроде С4 с дистанционным или контактным детонатором. Но какая кнопка за что отвечает? Обеспечить безопасный подрыв? Произвести мгновенную детонацию? А может, одна — это предохранитель? Гадать было смертельно опасно.

Содрогаясь от одной мысли о случайном нажатии, я аккуратно, как бомбу времен Гражданской войны, завернул брикет в несколько слоев плотной бумаги, вырванных из черновиков, и туго перевязал бечевкой. Выбрасывать было дико жалко — в определенной ситуации это могло стать решающим аргументом. Но и представить ситуацию, где можно было бы безопасно испытать неизвестное взрывное устройство, я не мог. Так он и остался в рюкзаке, тихим, теплым (да, он тоже был теплым!) упреком моей нерешительности и инженерного любопытства.

Возможно, однажды я к нему вернусь ведомый нуждой, но тут явно потребуется собрать механизм, который сможет нажать заветные кнопки за меня. Пока я буду от него на крайне почтительном расстоянии, желательно в паре километров минимум, возможно стоит начать, как только я смогу вернуться в поезд. От почивших пассажиров осталось не мало электроники, я даже прихватил по мелочи пока помогал Григорию производить триаж, пара боле мене целых телефонов, раритетный MP3 и прочего. Эх припой бы…. Ну это ладно, что-то я замечтался. Что у нас на очереди?

Глава 11. Край мира

Последним приобретением был потрёпанный блокнот, касательно его содержимого у меня не было каких-либо надежд. Наверняка я не смогу и слова разобрать на неизвестном мне языке. Но это оказалась просто чумовая находка.

Это был… букварь. Или разговорник. Настоящий ключ. Первые шесть страниц представляли собой рукописные иллюстрации. На каждой — три пары рисунков. Напротив каждого рисунка — один символ, одна буква местного алфавита. Логика была ясна, как в детских азбуках: название объекта начинается с этой буквы. Вот только объекты были сюрреалистичными: существо, похожее на помесь скорпиона и орла; сосуд причудливой формы. Одно из них, на третьей странице, особенно зацепило — тварь с человеческим лицом, львиной гривой и хвостом скорпиона. Мантикора? Вряд ли в их языке она называлась так же. Эти страницы были бесценны для носителя языка, но для меня — лишь красивая галерея чужих страхов и фантазий.

Однако дальше началось самое интересное. Текст стал печатным, а иллюстрации — схематичными, обозначающими базовые понятия. Вот стилизованная фигурка гуманоида, указывающая пальцем на себя, и рядом — одна-единственная буква (восьмая по алфавиту, как я сверился). «Я». Следующий рисунок: тот же человечек указывает на другого. Другая буква (двенадцатая). «Ты». Потом — два человечка рядом. Еще один символ. «Мы». Дальше — больше: стопка монет (слово из пяти букв, означающее, вероятно, «деньги» или «цена»).

Апофеозом понятности стали последние три страницы. Они объясняли счет. И система была гениальной в своей примитивной наглядности. Единица — вертикальная черта. Двойка — N. Тройка — W. А дальше — по той же логике цифры обозначались количеством углов в символе. Четверка выглядела как ромб (четыре угла), пятерка — как пятиконечная звездочка, шестерка — как шестиугольник. Чтобы понять, семь это или восемь, действительно приходилось считать уголки — ад для быстрого счета, но зато предельно ясно для изучения. Десятка обозначалась перечеркнутым кругом (ноль с линией). Сотня — круг, перечеркнутый крест-накрест. Тысяча — с дополнительной вертикальной чертой. Система записи чисел, судя по примерам, напоминала римскую, но с этой своей, угловатой, базой.

Я сидел, перелистывая пожелтевшие страницы, и чувствовал, как в груди разгорается странное чувство — азарт первооткрывателя. Этот блокнот был мостом. Мостом к пониманию тех, кто здесь жил, строил, писал. Пусть даже они давно превратились в пыль и кости, их знание — их язык — лежал у меня в руках. Полезным ли это окажется в ближайшей перспективе? Не факт.

К слову, о времени. Я вспомнил про часы деда Максима — добротный механический хронометр. Глянув на циферблат, я с удивлением обнаружил, что моя вахта кончилась уже больше часа назад. Недолго думая, аккуратно сложил все артефакты обратно в рюкзак, припрятал окровавленный бинт поглубже, чтобы не вызывать лишних вопросов до утра, и подошел к храпящему Григорию Савинову (фамилию свою он обронил за ужином, а Сергей, кстати, оказался Ивановым — типичнее не придумаешь).

Тяжеловеса пришлось расталкивать не без труда, но, проснувшись, он быстро пришел в себя, кивнул, принял у меня часы и молча занял пост у костра, его массивная фигура слилась с тенью. Я же, не церемонясь, рухнул на его еще теплое мшистое ложе, натянул своё пальто на лицо, чтобы приглушить изумрудное мерцание сводов, и почти мгновенно провалился в бездонный, беспробудный, лишенный сновидений сон, где не было ни алых кристаллов, ни чужих букв, ни тихого шепота подземного ручья.

Утро в подземном мире было относительным понятием. Его отмечало не солнце, а