Рассказы 15. Homo - Андрей Лобов

Прямо возле Кима зажегся люмус, грива вспыхнула голубым.

– Обстоятельства так сложились… Раньше подобного не случалось: в тот год на нашу чашу напали кочевники. Их было много, они долго брели из какого-то города, охваченного лихорадкой. Они были агрессивные, голодные и, конечно, жаждали крови. Одним словом, кочевники… заставили меня назвать очередность смертей каждого жителя деревни. И родителей… и братьев, и сестер… Всех. Я всем выдал смертельные номера. Сто двадцать четыре проклятых номера…

– И Карьянг этого не видел?

– Была туманная ночь, он не видел того, что происходит, но почувствовал пожарище ступней. Тогда отряд императора спустился в низину, но слишком поздно. Деревня была разграблена и опустошена, оставили в живых только меня, чтобы я рассказал о случившемся, но лучше всего за меня говорили мои поседевшие волосы.

– Вот оно что… – Грид зажгла люмусов спокойным желтым, чтобы вытащить Кима из темноты.

– Народ стал страшиться оказаться на чашах у ног Карьянга. Пошли многочисленные переселения, непорядки, изнурительные дебаты. Людей было слишком много, распределение по чашам всех держало в балансе. Но кочевники его нарушили… Меня определили в сиротский дом. Так бы и воспитали меня там, если бы я не заболел местной легендой. У каждого города есть такая…

– Вот как? Должно быть, легенда о сердце города?

– Именно. Жители всегда чувствуют, где именно спрятано сердце их города. У Карьянга оно таилось в одном из храмов. И каждое утро я ходил туда, пока все еще спали. Я просил Карьянга стать моим отцом, взять меня на воспитание.

– Почему другие дети не догадались провернуть это? – усмехнулась Грид.

– Другие дети не выдавали своим родным смертельные номера. Я хотел, чтобы меня воспитал кто-то вечный. Тот, кого я никогда не потеряю.

– И Карьянг, конечно же, сжалился.

– Да. Я был настойчив, и через два года он меня взял.

– Ты просил его каждый день в течение двух лет?

Ким не без удовольствия подметил нотки удивления в голосе Грид.

– Да, но это небольшой срок. Тот случай, когда желание сильнее времени.

Люмусы вспыхивали желтым, голубым, зеленым, окружали Кима со всех сторон. Он готов был поклясться, что уловил в их глазах снисхождение.

– И как ты пришел к музыке?

– Отец жаждал обнаружить во мне талант и пробовал мои силы во всех возможных науках и искусствах. До скрипки мы дошли не сразу, где-то на пике его легкого разочарования, – рассмеялся Ким. – Но с тех пор… я определенно его гордость, а любая скрипка в моих руках звучит чуть ярче и громче.

– И отец так легко тебя отпускает?

– Да, он говорит, что любовь – это свобода. Я оставил ему музыку. Сочинил для него, и звучать она может только на территории Карьянга.

– Вот как? И мне ты ее не сыграешь?

– Простите, Грид. Нет. Каждый город задавал этот вопрос.

Ожидаемо гривы люмусов полыхнули красным. «Каждый город» – не лучшая фраза в разговоре с Грид, но Ким готовил почву для следующего предложения.

– Зато каждому городу я написал его собственную музыку. Могу сыграть Вам мелодию Инсбурга, Тальяды, Клейтенга, Маниллы, Оренха.

– Не надо мне ничего играть. Они мне все неинтересны.

– Понимаю…

– Что ты можешь понять?

– Я потерял страсть к музыке. Мне все теперь неинтересно.

– Прямо все?

– Я приехал в Гриддинг в поисках вдохновения. Вы моя последняя надежда. И если здесь я не смогу снова играть, как прежде… Хотя уже смог… Не сдержался, только увидев Вас; руки сами потянулись к скрипке…

Пусть бы все люмусы погасли, Ким точно знал: его слова достигли сердца надменной Грид, и она сказала то, к чему так упорно вел музыкант.

– Что ж, сочини для меня музыку, сын Карьянга. Сколько тебе нужно времени?

Ким недолго молчал, но пауза была необходима. Казалось, под ногами он чувствовал вибрирующее ожидание города.

– Чтобы написать музыку для отца, мне потребовалось много лет. А для некоторых, вроде Тальяды, я написал вальс за один день.

– От чего это зависит?

– Чтобы написать музыку для города, я должен его прочувствовать, составить полное впечатление о его манерах, характере.

– Тальяда так тебя очаровала?

– Наоборот, она понятна с первого дня. Я уехал на следующий.

Грид рассмеялась.

– Ну иди, скрипач, отдыхай. Тебе предстоит прожить здесь точно не один день.

Гриддинг был поистине самым красивым городом, Ким убеждался в этом каждое утро, отходя в море и наблюдая за пробуждением Грид. До позднего вечера он стирал ноги в кровь, гуляя по набережным у подола ее пышного платья, штурмуя бесконечные лестницы жилых кварталов, покоряя самые высокие здания, лишь бы оказаться чуть ближе. Грид никого не пускала выше груди – ее плечи, шея оставались нетронутыми человеком. И Ким завидовал океану, когда тот убаюкивал ее шумом волн, ветру, который касался ее волос, но больше всего, конечно, люмусам, которые в ночное время собирались светящимся ожерельем вокруг ее тонкой шеи.

– Ты уже неделю здесь и ни одной ноты не выдал, – с обидой высказала Грид.

Однако ни один люмус не покраснел, она лишь делала вид, что сердится, самой же, наоборот, было приятно, что она настолько трудна для понимания.

– Ты мало спишь, плохо ешь и слишком много гуляешь. Вот что, играй свою музыку там, где найдешь вдохновение. А для меня напишешь, когда придет время.

Ким только этого и ждал. На следующее утро он окутал Гриддинг восторженной симфонией. Она сказала: «Играй там, где найдешь вдохновение», – и Ким играл везде. Его первый уличный концерт отзвучал на маленькой площади под тенистыми деревьями, где бодрые ноты смешались с запахом цветущей настурции и ароматами, доносящимися из кофейни напротив. Этюды прошлись по улочкам города, заставляя жителей гостеприимно открывать окна. Соната охватила пояс Грид, а вечерняя симфония сложилась прямо на груди, рядом с кулоном-колизеем.

Женщина-город была непредсказуема. Отец менял местами чаши раз в пять лет, Грид же меняла положение колизея чуть ли не каждый день: то он играл роль массивного перстня на указательном пальце, то величаво располагался на запястье, то становился кулоном, а иногда она делала из него заколку для волос – в такие дни, конечно, все запланированные мероприятия отменялись.

– Хочешь дать концерт в колизее? – задавала она вопрос, ответ на который был очевиден, и смеялась над одержимым ее красотой скрипачом.

– Ну, расскажи мне о Мэнгхилде, как он поживает?

– Сыграй музыку, которую написал для Тальяды, – требовала Грид.

– Где ты пил самое вкусное вино? – люмусы уже