Рассказы 15. Homo - Андрей Лобов

– Начни сначала, и больше подробностей, – Грид в точности повторила просьбу Карьянга.

Именно послание отца помогло Киму привлечь ее внимание, а дальше дело было за ним и его историями. И пускай Грид была лишь каменным городом, у нее была женская натура. Ким покорил ее безумной влюбленностью в ее архитектуру, в людей, заинтересовал рассказами о прошлой жизни, богатой на встречи с другими городами, которых Грид не видела так давно. Он вызвал в ней сочувствие, заинтриговал обещанием написать особенную музыку и, конечно, должен был хотя бы на миг заставить почувствовать сходство с ним самим.

– Всю жизнь я считал музыку своим предназначением. А если этот дар меня покинет? Как можно жить, когда ты потерял то, ради чего существовал?

Грид долго молчала, а Ким сгорал от нетерпения. Что могла ответить ему бывшая столица Ратийской долины, потерявшая свое предназначение и живущая отшельницей в эпицентре морского одиночества?

– Знаешь, Ким, если некто все еще жив, значит, и предназначение у него найдется. Иногда обстоятельства меняют мечты и планы, иногда мы сами остываем к тому, что раньше казалось делом всей жизни. Предназначение может измениться.

– Не знаю… – Ему нужны были рассуждения Грид, в голосе которой уже слышалась ностальгия.

Люмусы горели слабым сиреневым светом.

– А я знаю. Раньше я думала: политика – вся моя жизнь. Меня ничто не интересовало больше.

– Я не хотел коснуться этой темы, простите меня, – спохватился Ким, но Грид была окутана теплотой и доверчивостью летней ночи и не заметила лжи в голосе скрипача.

– Карьянг всегда был на моей стороне… Но мы проиграли. Я решила уйти, потому что никогда бы не смирилась со статусом раскоронованной столицы. Но не сразу обрела покой, и, хотя не позволяла себе стонать от боли, пугая собственный народ слабостью, я долго страдала.

– Хотелось уйти под воду?

– Хотелось… Но потом я нашла себя в другом. Теперь я мировая столица искусства, – рассмеялась Грид.

– Ты очень сильный город…

– Причина не только в силе, еще и в сердце. Найди, Ким, где скрыто мое сердце, тогда поговорим…

– Как я найду?

– Ты же сам сказал, жители всегда чувствуют, где именно спрятано сердце города. Когда найдешь, тогда ты поймешь, почему я не ушла под воду.

И Ким отправился на поиски сердца города. Теперь, привлекая жителей своей музыкой, он непременно общался с ними.

– Сердце Грид спрятано в одной из церквей нашего района, – гордо заявляли одни.

– Оно здесь, прямо под большим мостом, – нашептывали другие.

В колизее, в том кораблике, которым она умывается, в картинах ЖаБоля, в заповедной бухте, должно быть, где-то у нее в волосах – одно было понятно: жители не знают, где спрятано сердце города. И Ким не разгадал бы загадку, если бы не знал наверняка… Если бы не за этим ступил на землю Гриддинга…

– Говорят, город должен хотя бы на сутки принять человеческий облик и приложить руку к тому предмету, которому отдаст свое сердце. Символ отца – Храм Желтого Дракона. В те годы, когда его возводили, отец принял облик одного из рабочих и собственной рукой заложил камень в основание храма, тем самым передав ему свое сердце. Я знаю и про другие города. Главный символ Тальяды – театр оперы и балета, а символ Мэнгхилда – собор святой Марии, сердце Маниллы спрятано в красной башне, а Инсбурга – в главном фонтане. Но твое сердце, Грид, у тебя. Ты так его никому и не отдала.

– Я всегда считала это глупостью. Скажи мне, что остается на том месте, где было сердце? Пустота…

– Но у Гриддинга нет символа…

– Я сама свой символ! Мои люди – символ. Было бы странно, если бы я решила их потопить.

– Я согласен, Грид. Будь я городом, я бы никому и ничему не отдал свое сердце. Но я всего лишь человек…

– И что же?

– И мое сердце сгорает.

– Твое сердце отдано музыке.

Ким промолчал, посеяв внутри Грид сомнения.

И снова потянулись теплые летние дни, наполненные меланхоличными симфониями. Ким писал музыку, но не скрывал от Грид своего разочарования:

– Все, что я пишу, – не то! Все пустое!

– Ты творишь красоту, вплетаешь свой голос в узор вечности.

– Что будут вспоминать обо мне после моей смерти спустя сто лет? Двести?

– Твою музыку, Ким.

– Простая музыка не живет долго. Лишь шедевры познают вкус вечности. А у меня в запасе лишь один – симфония для отца.

– Для меня ты так ничего и не сочинил, – с обидой высказала Грид.

– Вся проблема во мне. Я допустил страшную ошибку…

– Какую же?

– Отдал свое сердце городу, посмев мыслить о нем как о человеке.

– Не понимаю…

– Понимаешь, Грид. Я бы никогда не отдал свое сердце смертному человеку, в страхе потерять его. Но я влюбился в город, и он никогда не сможет подарить мне настоящую взаимность.

– Я все равно не понимаю…

Надменная Грид хотела услышать конкретные слова, дразнила Кима своей притворной глупостью.

– Я влюблен в Тебя, Грид. Каждое утро я ухожу в море, чтобы увидеть не какую-то отдельную часть, а всю Тебя. И тогда внутри меня рождается музыка. А потом я вспоминаю, что никогда не смогу коснуться Тебя, увидеть маленькой женщиной рядом с собой. И все внутри замирает в томительном, изнуряющем молчании. Я полный идиот! Влюбился в город, который никогда не будет моим!

– Глупости, Ким! Остынь! – холодно рассмеялась Грид. – Знаешь, сколько таких речей я слышала? Да каждый художник влюблен в меня! Каждый мечтатель! Все они говорят твоими словами!

– Вот как? – В одно мгновение Киму стало плевать на все правила приличия, он бы и хотел сдержать прорвавшийся наружу гнев, но насмешки Грид, сравнения «с каждым художником» ослепили его. – Пускай Ты самый красивый город из всех существующих в мире, но вместе с тем самый жестокий! Знаешь, почему Ты никому не отдала свое сердце? Не потому, что это глупость! А потому, что Ты бессердечная, нет у Тебя никакого сердца! Завтра же я покину Гриддинг! И каждый день своей жизни буду посвящать тому, чтобы забыть Твои проклятые мраморные лестницы, Твой колизей, Твои темные глаза… И люмусов Твоих!

Ким бросился со всех ног вниз, к гостинице. Судорожно собирал вещи, готовился к отплытию, купил билет на отходящий поутру корабль. Но… остался. Лишь заперся в комнате и не выходил из нее трое суток. Он бы так и изморил себя голодом, если бы Грид не пошла на примирение. Крылатый лев, вскочивший на подоконник, сиял желтым. Ким тяжело поднялся