Рассказы 15. Homo - Андрей Лобов

Все в жизни имеет начало и конец. Разве мог знать Карьянг, что человеческое существо не в силах выдержать уз бесконечности? Разве думал старик о сыне в тот момент, когда вскружил ему голову идеями о вечной жизни?

Но Киму нужна была его прежняя жизнь, все чаще он вспоминал путешествия. Видит Бог, даже Тальяда казалась ему теперь привлекательнее Грид! И он мечтал увидеться с отцом, вознести молитву в Храме Желтого Дракона, отправиться в мировое турне наедине со своей скрипкой, в конце концов заболеть и испугаться за свою жизнь, а вылечившись, радоваться каждой мелочи вроде сладкого чая, пролетевшей мимо чайки, распустившегося цветка вишни.

Стоя на краю утеса, Ким смотрел на красные паруса мэнгхилдского корабля. До одури хотелось сорваться вниз, истерзав тело падением с высоты, и кинуться прямо по воде вслед за этими парусами, туда, где все еще есть настоящая жизнь или хотя бы ее призрак!

Но он, конечно, никуда не кинулся, так и просидел на месте до самой ночи. Урчание люмусов вернуло Кима к реальности. Какие же назойливые! Все ластятся о его руки. Бывает ли у них хоть какой-то цвет, помимо белого?

Он обещал Грид, что вернется и все будет снова хорошо, – солгал. Прогулка навела еще больше тоски. Дом был полон изобилия: еды, одежды, развлечений и подарков из других городов, его ждала некогда самая красивая женщина на свете. Некогда…

Ким пристально посмотрел на Грид, ничего в ней не изменилось – те же роскошные волосы, та же тонкая талия, та же белизна кожи, однако он сам никак не мог заставить себя восхититься собственной женой. И как так случилось, что из его музы она превратилась в его тюремщика?

Увидев Кима, Грид улыбнулась.

– Ты так и не сочинил музыку для меня…

– Грид…

– Нет, подожди. Ничего не говори. Пока ты гулял, я приняла важное решение. Хочу, чтобы ты съездил повидаться с отцом, передавай от меня низкий поклон за сына. Тебе нужно развеяться, навестить другие города, я все понимаю…

Ким молчал, стараясь унять бешено колотившееся сердце и не выдать охватившей его радости, но Грид и так все видела.

В тот вечер Ким был нежен как никогда, он вновь говорил Грид комплименты и искренне ею восхищался, играл для нее музыку зимы, весны и лета.

А наутро она пошла провожать его на набережную.

– Ким… у меня лишь одна просьба… Вернись через полгода, я ведь не смогу без сердца так долго. Знаешь, почему города никогда не отдают сердца людям? Они так непостоянны. Поэтому символами становятся храмы, театры, башни, статуи – словом, все то, что город навсегда сможет сохранить в себе.

Она бы и хотела прощаться с ним дольше, но Ким торопливо поцеловал жену и помчался в сторону корабля.

Ни морской ром, ни карьянгский нигори, ни тальядские вина – ничто не пьянило Кима так, как опьянила дарованная (пусть и на полгода) свобода!

Он снова писал музыку! Как легко это было вновь сделать для смеющейся Тальяды! Он провел целую неделю в Инсбурге и через степные переезды отправился на родину.

– Отец! Я свободен, и я бессмертен!

Карьянг долго беседовал с сыном, и люмусы-драконы грели Кима белым сиянием.

– Поначалу я думал, что бессмертие – сущий ад, но все не так! Когда ты свободен, это великий дар.

– Но у тебя есть лишь полгода, Ким.

Ким пожал плечами, провел пальцем по чешуйчатому хвосту люмуса.

– Ты ведь собираешься вернуться в Гриддинг?

Глаза Кима на миг застыли на побагровевших крыльях дракона.

– Я не хочу думать о том, что меня ждет тюрьма, отец. Я хочу радоваться жизни хотя бы в эту отмеренную мне крупицу времени.

– Почему тюрьма? Разве Грид так скучна, разве не она – самый прекрасный из всех городов? А путешествовать ты сможешь…

– Только по ее разрешению! – вспылил Ким.

Карьянг замолчал, и чай в блюдцах мгновенно остыл.

Целый месяц Ким блаженствовал на родной земле, но его время истекало, а он хотел увидеть новые города и пришел попрощаться с отцом.

– Ты в любой момент сможешь приехать сюда. Грид всегда отпустит тебя ко мне, Ким.

– Отец, прошу, не говори ничего…

– Знаешь, сколько я пробыл человеком, когда шло строительство Храма? Лишь один день, Ким. Знаешь почему? Потому что и одного дня достаточно, чтобы вкусить этих ощущений, чувств, эмоций. Но мы, города, несем ответственность за жизнь людей, за сохранение нашей культуры, за политическую ситуацию, и нам противопоказано руководствоваться человеческими чувствами. В тот день я даже не попробовал рис на вкус – так страшился ощущений, по которым после буду скучать. А как же Грид? Как она умудрилась прожить столько лет в облике человека? Ты думал об этом, Ким?

Но сын был слишком увлечен прирученным люмусом, чтобы всерьез воспринять слова отца.

– Я всегда знал, что людей должны воспитывать люди, а не города. Именно они могут научить любить.

– Отец, хватит. Ты всему меня научил.

– И мне так казалось, но все, чему ты научился – это… кочевать.

Люмус отлетел от сжавшейся в кулак руки Кима.

– Ты знаешь, как сделать больно, отец.

– Я знаю, когда нужно сделать больно, чтобы развеять застилающий твои глаза туман. Города живут веками, но не меняют свой народ.

– Народ сам меняется, отец. Люди умирают, меняя друг друга, – не лучший пример.

– Вечная жизнь идет рука об руку с мудростью и любовью. Погоня за ощущениями – удел смертных, Ким. А Гриддинг – теперь твой город, так будь ему достойным символом. И пусть твоя музыка звучит вечно.

Ким сложил руки и покорно опустил глаза, а на следующий день отправился в турне, о котором мечтал.

Игристое вино празднично шипело, стекая по хрустальным стенкам бокалов. Никогда прежде Ким не замечал красоты клейтенской пианистки, путешествовавшей с ним до его поездки в Гриддинг. Овации, пестрые афиши, автографы множились, отмеряя отпущенное Киму время.

Впервые посетив Крайск, Ким потерял дар речи. Город стоял на воде, и люди передвигались в начищенных до блеска длинных лодочках. А жаркая Лаварра опоила скрипача вкуснейшим апельсиновым соком. И что бы ни пробовал, что бы ни увидел Ким, все ему казалось ярче и прекраснее того места, куда он обязан был вернуться уже через месяц.

– А ты знаешь, Ким, что совсем недалеко от Мэнгхилда теперь стоит Росс? Город снегов и дождей, потрясающе