Рысюхин, вы в 19 бароном стали? - Котус

пятеро! Безвозвратные потери порядка одного процента — это просто великолепно! Даже не так, такие потери даже для больших манёвров считаются допустимыми или для дальних маршей! А тут — почти два месяца боёв. Юрий Викентьевич, не гневите богов.

— Всё равно, свои люди… Думаю, по традиции назовём именами погибших улицы в военном городке. Увечным работу найдём. Но надо будет и убыль восполнить. Кроме того, я так понимаю, из госпиталя тоже не все в строй вернутся. Где людей брать… Кстати, вас куда дальше служить отправляют? Из моей гвардии ведь забрали…

— Никак нет, не забрали.

— То есть⁈ Сказано же было, что корпус гвардейской артиллерии⁈

— Не совсем. Государь сказал, что достойны быть причислены, но не что будем причислены. Так что приказ у нас грузиться на железную дорогу и ехать «по месту формирования» для ремонта и пополнения. И подчинение у нас остаётся двойное — вам в первую очередь и в оперативном подчинении у генерала Конева. Так что мы ваши, Юрий Викентьевич, чему искренне рады!

— А что до пополнения… — это уже Вишенков подключился. — У нас знаете, сколько желающих на место?

— Нет, конечно.

— А попробуйте угадать!

— Не люблю я такого. Но явно хотите удивить… Ладно, пусть будет пять!

— Двадцать четыре!

— Чтооо⁈

— Нет, поначалу было меньше, всего шестнадцать. Но когда пошли слухи, что нас будут разворачивать в дивизион, а каждый взвод, соответственно, в батарею с соответствующим ростом в чинах…

— Аркадий Витальевич, так что у вас с рукой? Сильно ранены?

Вишенков смутился.

— Это я вчера вывихнул. Поскользнулся и упал неудачно.

Глава 10

Вид смутившегося Вишенкова словно пригасил плохое настроение от потерь в батарее. Причём плохим оно было, похоже, только у меня — офицеры хоть и сожалели о них, но не слишком, и искренне считали их незначительными. Грубо говоря, радовались тому, что не потеряли больше. Правда, этот же смущённый вид спровоцировал целый вал беззлобных шуток.

— Знаете, эта рука на перевязи смотрелась настолько внушительно и колоритно, что оно того стоило.

— Импозантно она смотрелась, господа, им-по-зан-тно!

Лёгкие смешки, дружеские подначки — всё же в общении с этими людьми есть что-то особенное. Несмотря на то, что они все заметно старше меня и при этом то были выше меня по званию, но в подчинённом положении, потом — оказались ниже, теперь с двумя из них я сравнялся, офицеры, пусть не сразу, но словно приняли меня в свой круг. Признали не то, чтобы равным, всё же начальник, но — своим.

— Кстати, побитый вид техники, в который наш заместитель командира так хорошо вписался, это так задумано, или запчасти кончились?

— И то, и другое. Полностью починить бы вряд ли удалось, особенно вашу хитрую броню, смысла которой чужие ремонтники, да и инженеры, не понимают, но закрыть и замазать — вполне. Но был приказ — со всеми повреждениями, что не мешают передвижению.

— Да, Леопольд Гаврилович, может, дадите команду людям, сколько им ещё в строю стоять?

— Они тогда все сюда прибегут, своего барона благодарить, а то и качать.

— За что⁈ За то, что под пули подставил⁈

— Под пули их подставил тот, кто эмира на войну подбил. И Государь, который нас отправил на помощь армии. А благодарить вас будут, долго и искренне, за то, что под этими пулями выжить шанс дали. — Командир второй полубатареи, который до этого словно стеснялся вступать в разговор, всё же сделал это, причём предельно серьёзным тоном. — Когда видишь в РДАшке, кстати, за одну идею такого великолепного инструмента уже кланяться пояс надо, слышишь не то удар, не то щелчок, и видишь на стекле белёсую кляксу… А потом понимаешь, что это след от винтовочной пули, которая тебе в голову летела, но расплескалась сама, вместо того, чтобы разбрызгать твои мозги по салону… Знаете, в этот момент к тому, кто такое стекло придумал, изготовил и для твоей защиты использовал, настолько тёплые чувства возникают, пожалуй, жарче многих родственных. И подобных эпизодов у каждого из наших хватает.

— Или когда понимаешь, что твоё оружие не просто самое современное, а что оно превосходит вражеское настолько, что это самое превосходство позволяет тебе навязывать такой рисунок боя, в котором у врага просто нет шансов против тебя.

— Да и нижние чины, убедившись на практике, что командир заранее продумал то, о чём они и не догадывались и озаботился их выживанием сильнее, чем они сами — тоже начинают совсем иначе смотреть на вещи и по-другому относиться к «лишнему» весу вшитых в форму защитных пластин или шлема.

— Вы, господа, меня сейчас совсем засмущаете. Тем более, что форму для моторизованных войск новую утвердили. И всё же, когда распустите бойцов? И почему все вдруг так улыбаться начали?

— Строй сказали сохранять до особого распоряжения. А улыбаемся… Эта новая форма, полевая и повседневная — с нашей и срисована! Затребовали у нас дней десять назад комплекты, для пехотинцев, для техников и офицерский. С них описания делали, и их же на лекала разберут.

— Варвары! Спросили бы меня — я бы дал адрес ателье, где всё это заказывал, там все материалы в готовом виде есть. Кроме брони, которую у нас на месте уже вшивали. Ладно, хотят развлекаться — пусть. Расскажите лучше, что с вами было? Ну, из того, что можете рассказать, понятное дело.

Последнюю фразу, можно сказать, дед подсказал. Фигурально выражаясь, поскольку он всегда в тех местах, где Император или его Наследник могут оказаться рядом, уходит куда-то глубоко. Как он сам говорит — в лес, за грибами. Просто вспомнил некоторые его догадки и специфический взгляд на мир, после чего предположил, что с батарейцев могли взять какие-то подписки: тут тебе и непонятный механизм подхода подкреплений, и детали интересов Империи в том регионе, и мало ли что ещё. Но ответить мне никто не успел, поскольку к нам внезапно, в буквальном смысле — из-за угла, подошли высокие гости, во главе с Анной Петровной. Естественно, все тут же, чуть ли не прыжком, выстроились в линию и приняли строевую стойку. Ну, а Нюськин, на правах командира части, начал доклад:

— Ваше Высочество! Личный состав…

— Ой, не надо так, пожалуйста. Я же всё-таки девушка, а не офицер. И, к тому же, вы мои подшефные. Больше того — я вообще