Бабник: Назад в СССР 2 - Роман Фабров

class="p1">Валентина стояла у входа в каптёрку, прислонившись к дверному косяку. Сегодня на ней не было белого халата — только приталенная безрукавка и тёмные брюки, которые очень выгодно подчеркивали её фигуру. Она лениво жевала травику, наблюдая за моим приближением.

— Добрый вечер, Валь, — я остановился, поправляя воротник штормовки. — Николаич уже на месте?

— На месте твой Николаич, в четвёртом пакгаузе вагон с цементом принимает, — она шагнула ко мне, обдав густым ароматом «Ландыша». — А ты, я гляжу, не передумал?

Валя лукаво прищурилась, придвигаясь чуть ближе, чем того требовали приличия на виду у всей станции.

— Не передумал, — усмехнулся я, выдержав её напор.

— Ишь ты, какой уверенный! — рассмеялась она и легонько провела ладонью по моему предплечью, будто пробуя крепость мышц под грубой тканью. — Ладно, беги к своему Савельеву. Но помни: варенье-то не вечное! Забродит — сама съем.

Я кивнул и припустил к пакгаузам. Впереди ждал вагон с цементом — работа пыльная и изматывающая, но это был ещё один шаг к той независимости, которую дают только заработанные своим горбом деньги.

Четвёртый пакгауз встретил тяжёлым, спёртым воздухом, в котором серой взвесью висела едкая пыль. Николаич — мужик сухой и жилистый — кивнул на разверстую пасть вагона, откуда тянуло бетоном и сыростью.

Взялся за первый мешок. Грубая ткань штормовки тут же впилась в шею, обдирая кожу, а через пять минут по спине потекли струйки пота, превращая цементную пыль в липкую кашицу. В горле запершило, каждый вдох отдавался привкусом извести, а ломота в пояснице быстро стала привычным фоном.

Таская эти чёртовы «двадцатипятки», я невольно возвращался к мысли о Валентине. А ведь она — баба справная, что уж там греха таить. В ней была та особая жилка, которая в двадцать с небольшим уже обещает стать хорошей хозяйкой, при этом не растеряв девичьего задора. Запах её духов до сих пор стоял в носу, перебивая даже вонь цемента.

«Замутить с ней, что ли? — думал я, подхватывая очередной мешок. — С такой бабёнкой точно не пропадёшь. Она надёжная, тёплая, и если прижмёт… А варенье у неё наверняка не бродит, — усмехнулся я. — Врёт она всё, просто повода ищет, чтобы в гости зазвать».

Безусловно, такой женщине требовалось крепкое плечо и ясное будущее. А у меня что? Только ноющие мышцы да серая пыль на лице. Но ничего, Москва не сразу строилась, как говорится.

— Чего застыл, Лёшка? — рявкнул Николаич, вытирая лоб грязным рукавом. — Давай навались, до темноты надо закончить!

Я тряхнул головой, сбрасывая наваждение, и шагнул обратно в пыльное нутро вагона.

Через час последний мешок глухо шлёпнулся в общую кучу, подняв в свете тусклой лампы густое облако пыли. Вагон был пуст.

— Живой? — усмехнулся Николаич, сдвигая кепку на затылок.

— Живой, — буркнул я, с трудом стягивая задубевшие рукавицы.

Бригадир неторопливо подошёл, достал из внутреннего кармана замусоленный бумажник и, коротко послюнив палец, отсчитал купюры.

— На, держи четвертной, — он протянул мне деньги, испытующе прищурившись. — Думал, сбежишь после пятого мешка. А ты ничего, закусился. Молодец, в общем. Завтра в это же время чтоб как штык. Понял?

— Понял, Николаич, — выдохнул я, сжимая в кулаке хрустящие бумажки. — Буду.

— Ну, добро, — он хлопнул меня по плечу, подняв облачко пыли. — Иди обтрухайся, а то на привидение похож. Мать родная не узнает.

Я вывалился из душного пакгауза на ночной воздух и поплёлся к чугунному умывальнику у стены дежурки. Спина горела, руки тряслись, а каждый шаг отдавался гулом в коленях. Нажал на стоптанную педаль, и из крана ударила ледяная струя.

Кайф… Пригоршнями черпал воду, смывая серую корку цемента с лица и шеи. Однако он поддавался неохотно, размазываясь грязными полосами по коже, зато холод бодрил лучше крепкого кофе.

— Гляньте на него, — раздался за спиной знакомый голос с хитринкой. — Прямо памятник рабочему классу. Хоть сейчас на постамент ставь.

Я выпрямился, отфыркиваясь и протирая глаза. Возле умывальника стояла Валя. В сумерках её глаза словно блестели, а в руках она держала тяжёлую запотевшую кружку.

— На, попей лучше, — протянула она и рассмеялась. — А то зацементируешься изнутри — как тебя потом отковыривать?

Я взял кружку. Пальцы обожгло холодом. Квас — ядрёный, домашний, с резким запахом ржаных корок. Жадно припал к краю, чувствуя, как колючие пузырьки продирают горло и смывают эту чёртову известь.

— Ух… — выдохнул я, оторвавшись. — Ну, Валя… Выручила.

Она стояла рядом, наблюдая, как я жадно пью.

— Ой, а это что? — спросила она и вдруг шагнула ближе.

Я замер. Её пальцы, тёплые и мягкие, осторожно коснулись кожи под ухом — там, где воротник натёр до крови.

— Лёш… Ссадил-то как, — уже без всякого смеха проговорила она. — Пойдём в бытовку. Там и мыло нормальное, и полотенце сухое дам. Хватит тут в корыте мыться.

Она забрала кружку и, поведя плечом, кивнула в сторону освещённой двери. Я машинально отметил, как ладно сидит на ней юбка, и пошёл следом, напрочь забыв про усталость.

В бытовке пахло хозяйственным мылом и лежалым брезентом. Единственная лампочка под потолком чуть подрагивала, отбрасывая на стены ломаные тени.

— Скидывай штормовку, — скомандовала Валя, гремя эмалированным тазом.

Я стянул тяжёлую, задубевшую от цемента куртку. Плечи обдало прохладой, а ссадина на шее заныла сильнее. Валя подошла вплотную, смочила бинт перекисью и коснулась моей кожи.

— Терпи, — прошептала она, осторожно прижимая марлю к ране.

Я затаил дыхание. В тесноте бытовки её близость ощущалась каждым нервом: тепло рук, тихое дыхание и этот неистребимый запах духов, который здесь, рядом с грязными пакгаузами, казался чем-то нереальным.

— Жжёт? — спросила она, чуть склонив голову. Прядь её волос коснулась моего плеча.

— Нормально, — выдавил я, стараясь не шевелиться.

Я глядел на неё сверху вниз: на её сосредоточенно сжатые губы, на то, как ловко и бережно обрабатывала мою рану. Сейчас в ней не было ничего от той прежней кокетливой Вальки. Она была другой — какой-то настоящей.

— Ну вот, — довольно вымолвила она спустя несколько минут и отстранилась, любуясь своей работой. — Жить будешь.

Дорога до её дома пролетела незаметно. Вечерняя Москва дышала прохладой, а я, несмотря на гудящие ноги, шагал бодро, делая вид, что совсем не устал. Валентина взяла меня под локоть и как бы невзначай, будто случайно, то и дело прижималась бедром. У самого подъезда, под козырьком с тусклым жёлтым фонарём, мы остановились.

— Вот и пришли, — тихо сказала она, поправляя на плече сумочку.

В груди ворочалось что-то вроде азарта вперемешку с благодарностью. Я осторожно взял её ладонь, всё ещё пахнущую мылом, и, глядя прямо в глаза, нежно коснулся губами пальцев.

— Благодарю,