Беглец. Бегство в СССР. Часть 2. - Влад Радин

— А вот этим вопросом пусть занимаются твои дорогие коллеги — онкологи. Наверняка они, что — ни будь придумают. Что бы и волки были сыты и овцы оказались целыми. В конце концов в истории медицины навалом артефактов всякого рода. Тебе ли не знать это? Нам же остаётся только развести руками. Верно Андрей? — обратился ко мне Геннадий Алексеевич весело подмигнув.

— Наверное да, — ответил я ему, — боюсь, что только если количество таких артефактов будет увеличиваться, то кое — кто может начать задавать вопросы. Сначала Озолс с её исчезнувшей меланомой, а теперь ваш сын с не менее загадочно исчезнувшей глиобластомой.

— Ну это вы сами виноваты. В конце концов никто не мешал вам взять случаи полегче. Но вы же взялись за самые безнадёжные. Вот и пожинайте плоды своей деятельности.

Мне оставалось только согласится со словами Геннадия Алексеевича. Конечно как ни крути, во всём, в конечном итоге был виноват я.

— А позвольте, Андрей, поинтересоваться, что это у вас за любопытный перстень, который вы всегда одеваете перед началом очередного сеанса? — спросил меня Геннадий Алексеевич.

— Я полагаю, что он играет роль своего рода усилителя моих способностей, ответил ему я.

— А можно ли рассмотреть поближе? Нет не снимайте его. Так. Интересно. А знаете ли вы, что очень похожий перстень я видел у того самого деда из Бурятии, о котором я уже рассказывал вам. Честное слово всё это очень интересно. Я не буду спрашивать вас откуда у вас этот предмет. Полагаю, что вы всё равно не скажите мне об этом. Я прав?

— Пожалуй да.

Софья Абрамовна тоже нагнулась и довольно долго рассматривала перстень на моём пальце. Потом выпрямившись, сказала:

— Мой дедушка по отцу был ювелиром, и я помню, как ещё будучи девочкой приходила к нему в скупку в которой он работал. Дедушка очень много рассказывал мне и о камнях и о золоте, и ювелирных изделиях. Кое — что я помню до сих пор. Мне плохо видно, но кажется это очень старинная вещь. Я даже не представляю сколько она может стоить.

— Думаю для знающего человека этот перстень, вообще не имеет цены, — добавил Геннадий Алексеевич, — во всяком случае его цена совсем не измеряется в денежных знаках.

* * *

В понедельник днём я с Варварой снова пришёл в знакомую мне квартиру. Погода на улице стремительно портилась, с самого утра зарядил холодный и нудный дождь, временами, порывами начинал дуть уже совсем осенний ветер.

— Кончается лето, — сказала Варвара, когда мы выйдя из машины, быстрым шагом вошли в подъезд, — не люблю осень, да и зиму тоже. Почему у нас такое короткое лето?

— Северная страна, ответил я ей, — что поделать.

— Всегда, когда начинается эта промозглая и нудная осень, мне хочется уехать куда — ни будь на юг. К тёплому морю. Но увы, мечты остаются мечтами, а жить приходится здесь.

Миша встретил нас сидя в кресле. На столе подле него горела настольная лампа, в его руках была раскрытая книга.

— Здравствуй, Андрей, здравствуйте Варвара Викторовна, — приветствовал он нас, — я сегодня сказал маме, что не буду есть завтрак, если она не разрешит мне встать с постели. И она разрешила! Андрей, а когда я начну хорошо ходить? И я плохо вижу, видишь пришлось даже зажечь лампу, что бы я смог читать.

— Ну не всё сразу, — ответил я ему, — главное мы сделали. Опухоль победили. Со временем ты снова научишься ходить и зрение у тебя тоже наладится. Прояви терпение. А теперь тебе придётся лечь обратно в кровать. Хорошо?

Мальчик тяжело вздохнул и кивнул головой в знак согласия.

— Я подкатил его кресло к постели, мальчик самостоятельно (хотя и с заметным трудом) слез с кресла и перебрался на постель.

Я вновь усыпил его и приступил к сеансу.

Чёрной каракатицы больше не существовало. Последние её осколки добивали иммунные клетки. Одновременно они уничтожали её ядовитые споры которые она выплёвывала из себя, заражая здоровые ткани мозга.

— Уф, — произнёс я закончив сеанс, — кажется всё. Завтра ещё разок, но это больше для перестраховки. Да это не Бирута. С той всё было гораздо проще. Ну и гадость эта самая глиобластома! Как такая мерзость вообще может завестись в человеческих мозгах? Скажи мне Варвара!

— Этиология злокачественных опухолей до сих пор не известна, — ответила она мне.

— И как же вы лечите их?

— Вот так и лечим. Как получится. Как у тебя самочувствие?

— Да вроде не плохо. В принципе сегодня я сил потратил совсем не много.

* * *

На кухне я сел на ставшее уже привычным для меня место. Мне опять измерили давление, но посовещавшись Варвара и Софья Абрамовна решили, что я сегодня не нуждаюсь в уколе.

— Вчера я звонила Северьянову, это лечащий врач Миши, — сказала Софья Абрамовна, — когда я сказала, что в состоянии его здоровья произошло резкое улучшение, то он даже с начала не поверил мне. В конце концов я сумела убедить его в этом и сегодня вечером Павел Анисимович, обещал заехать к нам. Естественно Андрей о вашем участии не будет сказано ни единого слова. За Мишу не беспокойтесь. Он мальчик не из болтливых. Тем более я вчера специально поговорила с ним на эту тему.

Софья Абрамовна присела на стул и опёршись рукой о стол закрыла ладонью своё лицо.

— Ох, Андрей, я даже не представляю, как я смогу рассчитаться с вами! Вы вытащили меня из такого кошмара! До сих пор не верится, что это происходит в реальности. Кажется, что это просто сон. Я сейчас проснусь и всё окажется по прежнему. Миша мучительно умирает, а я дипломированный врач, кандидат медицинских наук бессильная стою возле его постели.

— Не переживайте и не думайте на эту тему, — сказал я ей, — хотите совет?

— Какой?

— Как только всё окончательно наладится, съездите куда ни будь отдохнуть от всего этого. Хотя бы на недельку.

— Какой там отдых! Надо думать о реабилитации Миши! Вы же сами видите. Он еле, еле ходит. И очень плохо видит. Боюсь, что эта проклятая опухоль нанесла такой ущерб его мозгу, что придётся очень долго расхлёбывать последствия.

* * *

Во вторник состоялся мой последний сеанс. После него Софья Абрамовна сказала мне, что вчера приходил лечащий врач Миши.

— Когда он увидел его, а Миша сидел в кресле и читал книгу, то у него буквально очки съехали с носа. Он долго осматривал его и беседовал с ним, а потом вышел совершенно потрясённый. Помявшись,