Дипломат. Игры компромиссов 3 - Владимир Неровитов

Генсек одобрительно хмыкнул. Тема экономики была для него ключевой, хотя он и предпочитал обсуждать ее в общем — широкими мазками, предоставляя работу с цифрами руководителям отраслевых министерств.

Чуть левее оживленно дискутировали министр внешней торговли СССР Николай Патоличев и федеральный министр экономики Ханс Фридерихс.

— Мы берем на себя серьезные обязательства, Ханс, — негромко говорил Патоличев, отодвигая бокал. — Но и вы должны понимать: трубы нужны нам к началу строительного сезона. Ждать одобрения в ваших банковских консорциумах до следующего лета мы не можем.

Фридерихс, молодой и амбициозный технократ, аккуратно промокнул губы салфеткой и отрицательно покачал головой:

— Господин Патоличев, вы требуете фиксированный процент на десять лет вперед. В условиях нынешней инфляции на Западе это огромный риск для наших консорциумов. Нам нужны дополнительные государственные гарантии с вашей стороны. Либо… уступки по цене на сам газ.

— Мы гарантируем вам поставки по фиксированной цене на десять лет вперед, — заметил советский министр. — Вы полагаете, это не гарантия? Сколько будет стоить энергия через десять лет? Да что через десять — через пять! Вы понимаете, какие условия мы даем Германии? И больше никому! Ни-ко-му! В конце концов, это новые рабочие места для ваших избирателей! Вы ведь зависите от них.

— Мы очень ценим ваш подход, но банкиры — черви бумажные, — Фридерихс развел руками. — Под каждый пфенниг им нужна бумажка с гарантией. К сожалению, от меня здесь зависит не все. Наше правительство не выделяет средства напрямую, оно лишь создает условия для кредитования. Но со своей стороны я делаю все возможное, чтобы поддержать проект «газ в обмен на трубы». Считайте меня вашим самым искренним сторонником в правительстве Федеративной Республики.

— Мы хотим ускорить модернизацию и поэтому нуждаемся в дополнительных средствах, в том числе для реформ в легкой промышленности, — Патоличев сослался на идеи Дамбицкого, который накануне делился планами технологической революции в швейном производстве.

— Я постараюсь надавить на банкиров, но мои возможности не безграничны, — уходил от конкретного ответа Фридерихс.

На другом конце стола, где разместились министры иностранных дел, атмосфера была далеко не такой благодушной. И хотя Андрей Андреевич Громыко и его немецкий коллега Вальтер Шеель сохраняли безупречные дипломатические манеры, между ними шел напряженный диалог, не предназначенный для посторонних ушей.

— Господин Громыко, давайте говорить откровенно, — слегка пригубив вино, Шеель наклонился к советскому министру. — Ваш посол и этот его политический советник… Басов, кажется? Буквально оккупировали все каналы связи с аппаратом канцлера. Шагу не дают ступить моим людям из МИДа, общаясь напрямую с Баром за моей спиной.

Громыко даже не повернул головы. Он аккуратно разгладил тыльной стороной ладони край белоснежной салфетки и лишь после этого посмотрел на Шееля своим фирменным, парализующим взглядом.

— Господин министр, — ровно, без единой эмоции произнес Андрей Андреевич. — Алексей Федорович Истомин и Константин Иванович Басов выполняют директивы Политбюро. Если бы они не искали любые доступные способы реализовать стремление наших стран к миру и сотрудничеству, Московский договор так и остался бы стопкой исписанной бумаги. Кто-то должен сглаживать углы. Да и вам это выгодно. Оппозиция и пресса палят по канцлеру, не призывая вас к ответственности. Разве это плохо?

Шеель задумался над словами «Мистера Нет». В них был резон, но крылась и скрытая угроза. Выпустив из рук инструменты контроля, главным из которых была информированность, министр рисковал потерять кресло. Это обстоятельство в последнее время серьезно его беспокоило. Шеель подозревал, что Эгон Бар метит на его место.

— И все равно, я не согласен, МИД должен быть в курсе всего процесса, а не питаться обрезками со стола Бара, — упрямо заметил немец. — У меня складывается впечатление, что ваши люди в Бонне приближаются к опасной черте…

Громыко посмотрел на немецкого коллегу с легким, едва заметным сожалением. Он слишком хорошо знал внутренние расклады в боннской коалиции и то, как сильно Шеель ревнует канцлера к его внешнеполитическим триумфам.

— Вальтер, вы путаете ведомственное соперничество с государственной необходимостью, — веско ответил Громыко. Как обычно, на его лице не дрогнул ни один мускул. — Новая восточная политика — слишком хрупкая конструкция, чтобы допускать туда широкую коалицию чиновников, каждый из которых пытается выслужиться перед своей партией. Посольство действует эффективно. Если у вашего министерства есть претензии к качеству его работы, изложите их канцлеру Брандту.

— О, вы прекрасно знаете, что Вилли сейчас слушает только тех, кто обещает ему быстрый прорыв, — Шеель сделал вид, что увлеченно изучает поданный десерт, но его глаза сузились. — Вы искусно создаете иллюзию, будто без Громыко этот мост между Востоком и Западом рухнет как карточный домик. Но помните, Андрей, кресло главного дипломата легко теряют те, кто начинает считать себя умнее всей государственной машины. В Бонне хрупкое равновесие. Моя партия формирует эту коалицию, и я не позволю советскому МИДу штамповать соглашения за моей спиной.

Громыко взял бокал с водой и повернулся к Шеелю:

— Стратегическое видение, господин министр, заключается в том, чтобы немецкие трубы как можно скорее легли в советскую землю, а советский газ пошел в немецкую индустрию. И если для этого моим людям нужно контролировать каждый шаг, они будут это делать. Мое влияние вас беспокоить не должно. Беспокойтесь о том, чтобы ваши амбиции не помешали федеральному канцлеру подписывать исторические соглашения. А теперь давайте улыбнемся репортерам — они на нас смотрят.

Шеель тяжело вздохнул. На секунду показалось, что он готов нарушить протокол, но многолетняя выучка взяла верх. Он натянул дежурную улыбку и слегка приподнял бокал навстречу Громыко, процедив сквозь зубы:

— Подписать — полдела. Посмотрим, как ваше соглашение пройдет парламент! У нас единогласно не голосуют!

— За миллиарды голосуют везде! — усмехнулся Громыко.

Глава 9

ЧЕРНЫЙ ЛЕБЕДЬ

Когда Андрей Громыко утверждал, что за миллиарды голосуют все, он прекрасно понимал разницу между Востоком и Западом. В Бонне политики заглядывали в глаза избирателям, отчаянно сражаясь за каждый голос в стенах Бундестага. В Москве все решала воля партии. Леонид Брежнев и его сторонники, мечтавшие о прорыве сквозь железный занавес, разыграли карту международной разрядки как по нотам. Они вовремя подстраховались: утвердили на партийном съезде «Программу мира», густо пересыпав ее отсылками к Ленину. Этот идеологический щит давал Брежневу абсолютную свободу действий. Теперь за его спиной стоял монолит советского народа, стран соцлагеря и намерение восстановить справедливость по отношению к СССР на мировой арене.

Дипломатическая машина Кремля включила предельную скорость. Начало семидесятых обернулось чередой важных свершений. Пока европейские столицы изучали пражскую Декларацию о мире, советские дипломаты уже скрепляли подписями союзы с Каиром, Багдадом, Дели и