Дипломат. Игры компромиссов 3 - Владимир Неровитов

Глава 10

ЛИЧНАЯ ПРОСЬБА КАНЦЛЕРА

Советско-германские переговоры продолжались в режиме нон-стоп. Оказалось, что, несмотря на тщательную подготовку и проработку документов, лидеры двух стран решили лично вникнуть в каждый вопрос, каждое слово, едва ли не в каждую запятую. Как ни старались помощники Леонида Ильича избежать гуманитарной тематики, сделать это не удалось.

Сидя в удобном кресле, практически один на один с канцлером, если не считать переводчиков и маячивших вдалеке помощников, Брежнев потирал искусно загримированную ссадину на лбу — единственное свидетельство вчерашних гонок. Пока ему нравилось, как все идет, но шестое чувство подсказывало: расслабляться рано.

Дождавшись, пока Генсек допьет свой чай, Брандт вытащил из папки документ.

— Леонид, мы ценим дух открытости и смелость, которую ты продемонстрировал вчера, — канцлер, зная, как остро советская сторона реагирует на гуманитарные вопросы, принял решение подать эту тему как свою собственную инициативу. — Я не стану повторять, насколько болезненно этот вопрос воспринимается общественностью Федеративной Республики… Хотя, как и все немецкие политики, я завишу от настроений избирателей. Накануне твоего приезда мне передали петицию от советских немцев. Свыше сорока тысяч подписей. Они просят позволить им выезд на историческую родину для воссоединения семей. Люди больше не верят в восстановление Автономии немцев Поволжья, но они хотят вновь обрести дом: жить, учиться и работать рядом с такими же, как они, — по вере, по культуре…

Лицо Брежнева едва заметно изменилось, отяжелело и словно застыло, густые брови сошлись у переносицы, а пальцы, крутившие до этого золотую ручку, замерли. Тема национальной эмиграции была для него болезненной и неприятной. Время от времени, размышляя о росте настроений, связанных с желанием отдельных представителей покинуть страну, он задавал себе вопрос, а что, если бы всем остальным было куда стремиться, как немцам — в Германию, а евреям — в Израиль? Неужели и они захотели бы уехать из Советского Союза?

Казалось бы, кремлевская власть еще в первые десятилетия своего существования решила национальный вопрос: советские республики по периметру, автономии внутри Российской Федерации. Национальные компартии, элиты, школы, культуры, языки под началом единого центра. Что еще надо⁈ Да, центробежные силы тогда еще не звучали в полную мощь, но лиха беда начало.

Под покровом внешнего единства и благополучия все явственнее бурлило. Бурлило в самом СССР, бурлило и в странах Варшавского договора. «Не просто так Советский Союз ввел войска в Прагу, возвел Берлинскую стену, согласился с особым статусом Югославии», — Леонид Ильич снова и снова мысленно прогонял эту болезненную тему. Она пахла идеологическим пораженчеством и обнажала слабость советского строя.

Брежневу захотелось, чтобы Суходрев переводил слова канцлера бесконечно. Если бы Вилли обратился к нему от имени федерального правительства, Генсек бы его послал — заранее предупрежденный, именно так он решил для себя еще в Москве. Но Брандт преподнес это как личную просьбу. Не прислушаться к ней Брежнев не мог: слишком многое было поставлено на карту, но самое главное — сменить союзника на Западе будет нелегко, если вообще возможно. Генсек решил не лукавить.

— Вилли, — Брежнев мельком взглянул на петицию, — я видел эту бумагу. СССР ценит вклад советских немцев в восстановление страны после войны, их самоотверженный труд в тяжелые годы войны, которую, кстати, не мы развязали. Это честные, трудолюбивые, дисциплинированные граждане. Инженеры, колхозники, строители… Ты политик большой, масштабный и должен чувствовать государственную логику. Пойми меня правильно: дело ведь не только в немцах.

Брежнев подался вперед, открыто глядя в глаза собеседнику.

— Стоит мне сейчас приоткрыть эти ворота, Вилли, хотя бы на палец, — признался Леонид Ильич, — их снесет. Вслед за немцами попросятся остальные. Евреи потребуют свободный выезд в Израиль, прибалты начнут мутить воду, а за ними — и черт знает кто еще! Мы не можем превращать государственные границы Советского Союза в решето. Наше Политбюро этого не поймет, да и советский народ не одобрит. Идеологически это неприемлемо.

Брандт слушал внимательно, не перебивая, но взгляд его оставался полным решимости. Он не собирался отступать. Канцлер чувствовал: хотя советский лидер и упрямится, вчерашний инцидент на серпантине, где они едва не свернули себе шеи, создал между ними тонкую, очень личную нить мужского братства. Он не хотел спекулировать на чувстве вины, которую испытывал гость за последствия вчерашнего нарушения протокола. Тем не менее авария явно открывала дорогу для дополнительных уступок со стороны Москвы.

— Леонид, я понимаю твои внутренние сложности, — мягко ответил Брандт, убирая руку с петиции. — Но для нас это не вопрос геополитики. Это вопрос гуманитарный. Немецкое общественное мнение давит на меня. Если бы вы восстановили национальную автономию, мне было бы легче отбить мяч…

— Вилли, это невозможно, — вздохнул Брежнев. — Земли немецкой республики еще во время войны были разделены между соседними областями. Как ты себе представляешь: это можно открутить назад? Времена не те.

— Тогда позволь им вернуться на историческую родину, — твердо произнес канцлер. — Нам нужен компромисс.

Генсек тяжело вздохнул.

— Пусть принесут мне еще чашку чая, — попросил он.

Брандт сделал едва заметный жест рукой своим помощникам. Он означал: торопитесь медленно. Канцлер видел, что советскому другу надо дать время на принятие решения. Изучив порывистый характер Леонида Ильича, Брандт был уверен: даже вопреки мнению большинства в Политбюро, Генсек найдет правильный ответ.

Брежнев взял чашку со свежим чаем, сделал глоток и заговорщически посмотрел на Брандта.

— Хорошо, Вилли. Давай так, — тихо, почти конфиденциально произнес Брежнев. — Раздувать эту тему в прессе мы не дадим. Никаких громких заявлений, никаких официальных программ репатриации. Но… я дам личное указание Андропову, КГБ и ОВИРу. Мы начнем выпускать твоих немцев. Тихо. Небольшими группами. Сначала по паре десятков человек в месяц, потом — больше, под видом воссоединения семей. Вы со своей стороны не подведите их с документами, подтверждающими права родства. И чтобы без шума в газетах вроде: «Посмотрите, они бегут из СССР!» Договорились? Ты получаешь людей, я сохраняю лицо и порядок внутри страны.

Брандт облегченно выдохнул. Это была победа. Реальная, осязаемая победа его новой восточной политики.

— Это благородный шаг, Леонид. Я ценю его, — канцлер кивнул. — Мы обеспечим правильную тональность в СМИ. Никаких победных реляций.

— Смотри, тут твой кровный интерес! — заметил Генсек. — Если начнете использовать немецкую эмиграцию как оружие против нас, ручеек тут же иссякнет. И я сам, лично, поставлю в этом деле точку.

— Принимается, — Брандт с благодарностью посмотрел на собеседника. — Есть еще один деликатный момент. В Алма-Ате, Душанбе и других городах сейчас под арестом находятся активисты из числа советских немцев, которые организовывали