Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

А потому что не умеют. Схема, которую вы описали, это не просто «нотариус ставит печать». Это система. Строгий документооборот, сроки, последовательность действий и взаимодействие с судебными приставами. Я поэтапно строил эту систему восемь лет.

— Я это знаю.

— И вы думаете, что Шуйские позволят мне всё это поломать из-за одного дела?

— Но вы же не ломаете систему, вы отменяете всего лишь одну надпись, а ваша система остаётся. Все остальные ваши дела остаются не тронутыми. Вы теряете всего лишь одну сделку. Шуйские теряют один особняк. В масштабе восьми лет это мелочь.

— Это не мелочь, это прецедент.

— Прецедент, это когда заявление уходит в Следственный комитет. Тогда это уже серьёзный прецедент. Тогда все двадцать два дела рухнут, вас лишат лицензии и дадут срок, а всего одна отменённая надпись по технической ошибке — это рабочий момент. и такое бывает.

— Но не у меня.

— Значит, будет впервые, и это даже хорошо так как показывает, что вы способны признавать ошибки. Отличное профессиональное качество.

Голицын смотрел на меня долго.

Потом — медленно, аккуратно — придвинул к себе клавиатуру компьютера.

— Номер дела, — сказал он.

Я продиктовал.

Он ввёл. Открыл. Посмотрел на экран.

— Техническая ошибка при идентификации заёмщика, — сказал он, набирая. — Исполнительная надпись отменяется. Договор займа подлежит рассмотрению в судебном порядке.

Он нажал «сохранить». Потом — «печать». Принтер за его спиной зашуршал.

— Акт, — сказал он, доставая лист из принтера. Подписал. Поставил печать. Протянул мне.

Я взял.

— Заявление, — сказал Голицын. — Вы сказали — уничтожите при мне.

Я взял четвёртый лист. Порвал его пополам, потом ещё раз, потом ещё. Положил обрывки ему на стол.

— Таблицу и анализ тоже уничтожьте. — сказал он.

— Нет, — ответил я. — Это я оставлю себе. Так скажем на память.

Голицын одобрительно кивнул. Он это ожидал.

— Арсений Сергеевич, я вам скажу одну вещь. Не как нотариус, а как человек.

— Слушаю вас.

— Вашего отца я знал. Не лично к сожалению, но по документам. Он был единственный, кого Шуйские не смогли сломать за двенадцать лет. Все остальные сломались, подписали и ушли. Он единственный держался до последнего.

— Я знаю.

— И я должен вас предупредить. То, что вы сейчас сделали, — это далеко не победа. Это всего лишь отсрочка. Шуйские получат ваш особняк. Не через нотариуса, так через суд. Если не через месяц, то через полтора года. Но обязательно получат что хотят. У них ресурсов больше, чем у вас, адвокатов больше и Времени больше. А денег, вообще не сравнить.

— Я знаю.

— Тогда зачем вам всё это?

Я встал. Взял акт. Положил в папку.

— Потому что полтора года — это полтора года, — сказал я. — А за полтора года можно много чего успеть.

— Например?

— Например, заработать.

Голицын впервые за разговор усмехнулся. Не зло, а скорее с уважением или с удивлением.

— Заработать, — повторил он. — Шестьдесят семь миллионов.

— Для начала.

— Удачи вам в этом нелёгком деле, Арсений Сергеевич.

— Спасибо, Иван Сергеевич.

Я развернулся и пошёл к двери.

— Арсений Сергеевич.

Я обернулся.

Голицын сидел за столом, руки сложены. Лицо спокойное.

— Таблицу с двадцатью двумя делами вы никуда не отправите. Это я знаю. Потому что если отправите — Шуйские узнают, что это вы, и тогда вам будет не до заработка. Но вот что вы можете сделать: вы можете её показать. Допустим не Шуйским, а другим людям. Людям, которым Шуйские тоже должны или которые Шуйским должны, но не хотят отдавать долг.

Я молчал.

— Таких людей, — сказал Голицын, — в Москве больше, чем вы думаете.

Он кивнул. Разговор был окончен.

Я вышел из кабинета. Улыбаясь прошёл мимо секретаря с орхидеей, попрощался и вышел на Малую Бронную.

* * *

На улице было холодно и ясно.

Октябрь кончался. Деревья на Бронной стояли голые. Солнце висело низко, жёлтое, уже не грело. Люди шли мимо — в пальто, в куртках, с кофе в стаканчиках. Никому не было дела до человека с серой папкой, который стоял у нотариальной конторы и дышал всей грудью.

Я дышал и не мог надышаться. Потому что я последние сорок минут, от эмоционального напряжения, почти не дышал.

В папке лежал акт с отменённой надписью. Внесудебное взыскание отменено.

Шуйские теперь могут довести дело только через суд, а суд это полтора года времени.

У меня есть целых полтора года, чтобы решить эту проблему до конца.

Я взял телефон и позвонил Лизе.

— Сеня? — она ответила на первом гудке. — Ты где?

— На Бронной, я был у нотариуса.

— У какого нотариуса?

— У того, который заверял наш договор. Нотариус Голицын, он отменил исполнительную надпись.

Волнительная пауза.

— Сеня, ты это серьёзно.

— Акт у меня в руках.

— Это значит…

— Это значит, что внесудебного взыскания больше нет. Им остаётся только идти суд, а суд это полтора года минимум.

Лиза молчала секунд десять.

— Сеня, — сказала она, и голос у неё был уже другой. Не такой как все эти дни, сухой, уставший, претенциозный, а другой и это был голос любящего человека. — Сеня, приезжай домой, я буду там через час. Никифор Палыч уже чай ставит, я ему написала.

— Еду.

Я убрал телефон. Пошёл к метро.

На полпути остановился, достал телефон ещё раз и открыл контакты. Нашёл контакт «Анна Дмитриевна» — мамин номер.

Набрал.

— Сеня?

— Мама, я с хорошими новостями.

Пауза.

— Заинтриговал, рассказывай.

— Я выиграл нам полтора года. Дом пока наш.

Мама молчала.

Потом сказала:

— Пока?

— Пока, но я над этим работаю.

— Ладно, — сказала мама. — Ладно.

И,