Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

Я прихожу к Голицыну и кладу перед ним материалы. Двадцать два дела. Восьмой лист отцовской папки. Скриншоты из картотеки Мосгорсуда. Анализ паттерна. И говорю: либо ты — прямо сегодня — обнуляешь нотариальную исполнительную надпись по моему делу как ошибочную, по основанию «технического сбоя при идентификации заёмщика», и подписываешь акт о том, что договор займа от 12 февраля является спорным и подлежит судебному, а не внесудебному рассмотрению, — либо все эти материалы завтра утром лежат у следователя.

Голицын обнуляет надпись. Это ноль секунд работы для нотариуса. Кнопка в реестре.

Шуйские теряют главное — внесудебный механизм. Им остаётся идти через суд. Суд — это не два месяца, как через нотариуса, а год-полтора. У меня появляется время. Большое время. Целая жизнь.

А Голицын — Голицын остаётся работать. Он лишь обнулил одну надпись. Это законно, нотариус может отменить надпись, если выявлены новые обстоятельства. Голицыну не нужно никого сдавать, не нужно признаваться в схеме, не нужно лишаться лицензии. Ему нужно нажать кнопку и забыть.

Он, конечно, доложит Шуйским сразу же. Шуйские поймут, что я их знаю. Это плохо.

Но это уже было. После «аудитора», про которого я сболтнул Лопухину, Шуйские тогда сразу начали меня изучать. Я этим не могу управлять, я могу это только использовать.

Если я покажу Шуйским, что знаю про Голицына, — я сделаю ход, на который у них нет немедленного ответа.

Они не могут устранить Голицына так как Голицын их главный нотариус по всей Москве, на нём построена вся их мошенническая схема. Замена его займёт год минимум.

Они не могут устранить меня — потому что я земля. Если меня убрать, земля переходит к Лизе, а от Лизы к матери, и нужно начинать с нуля.

Им остаётся одно — пойти на переговоры.

Со мной. По земле. По дому. По всему.

И это будет уже мой стол. Не их.

Я медленно открыл первый ящик стола отца.

В ящике лежали ручки, скрепки, бумага. И блокнот в кожаной обложке — старый, потёртый, с закладкой между страниц.

Я достал блокнот. Открыл наугад.

Записи отца. По делу. По работе.

Договор должен быть таким, чтобы вторая сторона его подписала. Подписала добровольно, без принуждения, сама. Иначе договор не работает. Принуждение это самообман.

Шуйские всегда ведут свою игру через нотариусов и юристов. В этом их сильное место, и в тоже время их слабое место. Сильное, потому что по бумагам всё идёт гладко. Слабое, потому что все бумаги остаются.

Если у тебя есть бумаги, то у тебя есть всё. Если у тебя нет бумаг, то у тебя нет ничего, даже если ты прав.

Аудит — это самая полезная профессия в этом мире. Жаль, что я не понял этого вовремя.

Я закрыл блокнот и ещё долго сидел и всё обдумывал.

Эту запись отец сделал, не зная меня. Я появился у Воронцовых только два месяца назад очнувшись после комы. До этого я был кто-то другой. Эту запись отец оставил за себя. Не за меня. И всё-таки она была направлена в мою сторону.

«Аудит — это самая полезная профессия. Жаль, что я не понял этого вовремя.»

Отец понял, но было уже слишком поздно.

Земля услышала позже. Услышала через меня.

Я работал всю ночь до утра и подготовил следующие материалы:

Первый лист, обзор всех двадцати двух дел, где Голицын фигурировал нотариусом в схемах Шуйских. С номерами дел, датами, суммами, исходом. Таблица.

Второй лист, анализ моего конкретного договора. Несоблюдение пункта 5.3 (отсутствие письменного подтверждения должника о получении уведомления), плюс факт нахождения должника в коме на момент якобы доставки уведомлений, плюс свидетельства медицинского персонала о невозможности подписания каких-либо документов.

Третий лист, выдержка из Уголовного кодекса, статья 202, с моими подчёркиваниями.

Четвёртый лист, образец заявления в Следственный комитет. Заполненный. С моей подписью. С завтрашней датой.

Заявление я никуда не собирался отправлять. Это был лишь реквизит для обоснования моих возможностей. Но реквизит должен был выглядеть готовым к отправке.

Я сложил всё в простую серую папку и положил папку на угол стола.

Посмотрел на часы. На часах было уже пять утра.

Через три часа Никифор Палыч выйдет, начнёт греть воду на чай. Через четыре часа я выйду из дома, возьму такси и поеду на Малую Бронную. К нотариусу Голицыну, на утренний приём, который у него проходил обычно без записи.

Я выключил настольную лампу.

Но из-за стола не встал — ещё минут пять сидел в темноте.

И думал не о Голицыне, я думал об отце.

Думал, как он, наверное, сидел вот так же в этом кресле много раз в эти же часы — два, три, четыре утра, — и работал. Год за годом. Один. С Шуйскими во вражде. Без сына, который бы помог. С сыном, который был на другой стороне.

Папа умер в сорок восемь.

Я подумал что это могло быть вовсе не от инсульта, а инсульт это уже было последствие. От того что он просто устал. Из за семи лет молчания земли, из-за вечно пьяного сына не вылезающего из казино, из-за Шуйских, которые подбирались к Лизе и из-за мамы, которую он сильно любил, но она тоже устала.

И в марте семнадцатого земля наконец заговорила и сказала: «Жди. Он вернётся.»

А отец уже не мог ждать.

Он сказал «буду ждать», но в его теле этого «буду» оставалось ровно два месяца.

Я встал и подошёл к окну.

Москва за окном была пустая, тёмная, промозглая. Один фонарь во дворе. Одна машина проехала по Колпачному переулку. Где-то там далеко гул МКАДа.

Я положил руку на оконное стекло. Стекло холодное.

— Папа, — сказал я, тихо, потому что в доме спал Никифор Палыч, и я