Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

Вокруг не было никаких признаков, что здесь кто-то бывает. Тропа подходит и кончается у двери. Никаких лавочек, никаких указателей, никакого мусора. Чистая поляна, и в центре поляны часовня.

Я подошёл, постоял у двери с полминуты.

И только сейчас, у этой двери, в этом месте, среди этого леса я понял, почему отец сюда ездил.

Здесь было как то тихо.

Не просто тихо в смысле «нет шума». Тихо в смысле — нет шума внутри. У меня в голове, в груди, в животе — там, где у нормального человека целый день что-то жужжит, ноет, гонит, требует, оценивает, — здесь, у этой часовни, успокоилось всё.

Я стоял.

И ничего не делал.

И мне было достаточно стоять и ничего не делать.

Я не знаю, сколько прошло. Минута. Пять. Десять. Никифор Палыч и Лиза стояли в стороне, ждали и не торопили меня.

Потом я чуть тронул дверь и она открылась.

Внутри часовни был всего один зал.

Темно. Так как через одно мутное окошко проникало мало света, и первые секунды я ничего не видел. Потом глаза всё же привыкли.

Ближе к дальней стене стоял простой алтарь. Доска на двух подпорках, на доске лезали три деревянные иконы (не старинные, скорее современные, но писаные явно от руки), огарок свечи в керамической мисочке и небольшая стопка засохших полевых цветов — лютики, ромашки, что-то ещё, я особо не разбираюсь.

В углу деревянная скамья. На скамье старая чёрная свеча в стакане, спички, тетрадь в клеёнчатой обложке.

Тетрадь.

Я её сразу приметил.

— Никифор Палыч, — позвал я. — Зайдёте?

— Зайду, барин.

Старик вошёл следом. Лиза — за ним. Часовня была маленькая — мы трое еле помещались.

Я подошёл к скамье. Взял тетрадь.

Открыл первую страницу.

Сверху, отцовским почерком, дата: «15 апреля 2011 года».

И ниже — несколько строк:

Сегодня снова приезжал сюда. Земля молчит — третий раз подряд. Я не понимаю, в чём дело. Возможно, я что-то делаю не так. Возможно, она привыкает к новому хозяину медленнее, чем к деду. Возможно — что-то ещё.

Буду постоянно приезжать. Дед говорил что не надо торопить. Земля сама знает, когда отвечать.

Я перевернул страницу.

Следующая запись уже через два месяца, июнь 2011-го:

Земля со мной заговорила, я услышал, но не звукам, а как небольшое давление в висках, как направление, как «нет» или «да». Сегодня я спросил её про сделку по тверской и она твёрдо ответила «нет». Я отказался от сделки — Шуйские, кажется, в ярости, но это очень хорошо.

Я перевернул ещё. И ещё. И ещё.

Тетрадь была отцовским дневником. Семь лет — с 2011-го по март 2017-го. Записи короткие, по делу, без сантиментов. Отец приезжал в часовню каждые три месяца. Спрашивал землю, слушал ответ и уезжал.

Я читал бегло.

Записи 2011–2013 годов — лёгкие, почти радостные. «Земля сказала да». «Земля сказала: подожди». «Земля молчит — но это не плохое молчание, это спокойствие».

Записи 2014-го стали уже тревожнее.

Шуйские дошли до Лизы. Прислали сватов через знакомых — будто бы случайно, через общих друзей. Девочке пятнадцать. Я отказал. Земля сегодня была злая. Не на меня, а за меня.

Записи 2015-го был холодные и короткие.

Сеня вышел из подчинения. Не слышит. Я не давлю — не имею права давить на взрослого. Прошу землю — присмотри за ним. Земля молчит.

Земля молчит уже четвёртый месяц. Я приезжаю, спрашиваю, жду. Тишина. Тишина — пустая. Как будто меня не слышат.

Снова приехал. Тишина.

Записи 2016-го — ещё реже. Через месяц, через два, через три.

Я знаю, что Шуйские что-то готовят. По косвенным признакам это касается Сени. Прошу землю защитить его. Земля молчит шестой месяц.

Сеня в «Альбатросе» три ночи в неделю. С Лопухиным. Я запретил Лопухина в дом пускать — Сеня обиделся. Я объяснить ему не могу — он не поймёт. Земля молчит седьмой месяц.

И последняя запись — в моих руках, на ощупь — лежала ближе к концу тетради. Я открыл.

15 марта 2017 года. За два месяца до смерти отца.

Сегодня земля заговорила.

Впервые за год и два месяца.

Я спросил её — что делать с Сеней. Земля сказала: «Жди. Он вернётся. Не тот — но он».

Я не понял. Спросил ещё раз. Земля повторила: «Жди. Он вернётся. Не тот — но он».

Я думал об этом всю ночь. Я не понимаю, как Сеня может «вернуться» — он от меня не уходил. И что значит «не тот — но он» — я не понимаю.

Но земля сказала. И я буду ждать.

Если я не дождусь — кто бы это ни читал — это для тебя. Под полом часовни, во второй доске от северной стены — свёрток. Возьми. Это твоё.

Я закрыл тетрадь.

Стоял задумавшись и молчал.

Лиза смотрела на меня. Я этого не видел — стоял спиной, — но чувствовал. Никифор Палыч стоял у двери, лицом к выходу.

Я закрыл тетрадь и положил её обратно на скамью.

Подошёл к северной стене.

Доски пола там были широкие, старые и потемневшие. Я опустился на колени, пошатал первую доска, шатается но не то. Вторая не шевелится, но между ней и первой была щель. Я просунул ноготь. Нащупал крючок.

Дёрнул, доска подалась.

Под ней было углубление сантиметров в десять. В углублении лежал свёрток.

Свёрток был обёрнут в плотную пергаментную бумагу. Я достал его, он был довольно увесистым — килограмма полтора не меньше. Положил на скамью рядом с тетрадью. Развернул.

Внутри лежало два предмета.

Первый это старая книга в кожаном переплёте, без каких либо надписей на обложке. Книга достаточно толстая, страниц на триста,