Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

— Сень. Не всё в этом мире делается через вин-вин, понимаешь? Бывает и такое, что человек видит что другой человек в беде, и просто помогает. Игорь Витальевич ведь мужик старой школы как говорится с понятиями. Он видит, что род Воронцовых на грани, наследник был в коме, особняк в залоге, и он может, как сильный, протянуть руку и вытащить тебя.

— И что он попросит взамен?

— Сенька, ну ты циник.

— Я аудитор, — сказал я.

И сразу понял, что ляпнул я это на автомате и могу об этом пожалеть.

Лопухин чуть наклонил голову, прищурился и спросил.

— Кто ты?

— Что?

— Ты сейчас сказал «я аудитор».

Я моргнул.

Я моргнул честно и как то естественно, как обычно моргает человек, который сам не понял, что сказал.

— Извини. — Я провёл рукой по лицу. — У меня в голову последние дни лезет всякое. Слова, фразы, какие-то воспоминания, которые непонятно мои или из фильма. Я не знаю, откуда «аудитор». Может, сериал когда то смотрел.

— А, — Лопухин кивнул. — Понятно. Это нормально, после комы у людей и не такое бывает. Мне Машка рассказывала — она с медициной связана — что вообще в первые недели у человека после долгой комы каша в голове. Это пройдёт. Ты лавное, не пугайся.

— Да я не пугаюсь.

— Ну и молодцом!

Он улыбнулся.

Я улыбнулся ему в ответ.

Лопухин услышал слово «аудитор» и он знает, что Арсений Воронцов никогда в жизни не имел отношения к аудиту. И существует вариант что он это запомнит и доложит Шуйским вечером.

И Шуйские задумаются.

И вот это было моей ошибкой.

Но ошибки бывают и полезные. Эта была почти полезная. Потому что теперь Шуйские будут не просто давить — они будут смотреть и изучать. А когда на тебя изучающе смотрят то тебе виднее, кто на тебя смотрит. Когда на тебя только давят то ты ничего не видишь, кроме давления.

— Андрюх.

— Да, Сень.

— Передай Игорю Витальевичу спасибо и что я подумаю о встрече. Дай мне неделю — я приду в себя ещё чуть, и тогда поговорим. Сейчас я просто не выдержу разговор такого уровня, так как у меня Голова сейчас совсем не варит.

— Конечно, конечно. — Лопухин встал. — Сень, я к тебе на той неделе ещё забегу, ок?

— Забегай.

— Не пропадай, брат.

— Не пропаду.

Мы обнялись. Он чуть похлопал меня по спине — тепло, дружески, профессионально.

— Никифор Павлович, спасибо за пирожки, — кинул он в коридор. — Жене расскажу, она обзавидуется.

Никифор Палыч у двери молча поклонился.

Лопухин вышел.

Я услышал, как он сел в машину, как машина завелась и как уехала.

Никифор Палыч закрыл дверь.

Я постоял в гостиной минуту. Потом сел обратно на диван.

— Никифор Палыч.

— Слушаю вас, барин.

— Он назвал вас Павловичем.

— Так точно.

— Вы же предпочитаете Палыч?

— Да.

— А он вас всегда так называл? Павловичем?

— Всегда, барин. с самого начал.

— И вы его не поправляли?

Старик чуть приподнял бровь.

— А зачем, барин?

Я посмотрел на него.

И понял, наверное, главное про Никифора Палыча.

Он не поправлял Лопухина много лет, потому что знал. С самого начала знал, что этому человеку не место в доме, и знал, что Сергей Андреевич это знал, и знал, что Сергей Андреевич ничего не сможет сделать, пока Арсений сам не выберет, кого слушать.

Никифор Палыч всего лишь просто ждал.

Семь лет.

— Никифор Палыч.

— Слушаю, барин.

— Поедем в Тверскую завтра в шесть утра.

— Я уже всё собрал, барин.

— Когда успели?

— Пока вы с Андреем Андреевичем разговаривали.

Он немного поклонился и ушёл на кухню.

Я же остался в гостиной.

За окном дождь шёл уже немного тише и старая липа постукивала об стекло.

Я сидел и думал…

О том, что я сделал ошибку, что ляпнул про «аудитора». Шуйские теперь будут смотреть на меня пристальнее, и это очень плохо.

И что Лопухин, выходя, сказал «не пропадай, брат». И сказал это так тепло и искренне, что я почти ему поверил, но не надолго. И в это время я почувствовал, как легко было быть Арсением Воронцовым до меня. Как легко было верить лучшему другу. Как легко было беспробудно пить, проигрывать состояние, подписывать не глядя документацию.

Я понимал теперь, как это произошло.

И я уже не презирал прошлого Арсения, а жалел его.

Жалость это плохое чувство для аудитора, но хорошее для человека.

Вечером Лиза приехала с тяжёлым пакетом продуктов и плохой новостью.

— Сеня. Кравцов прислал мне на почту «новое предложение».

— Уже?

— Представляешь, почти сразу же после визита Лопухина.

— И что там?

Лиза села на диван, открыла телефон, протянула мне.

Я прочёл.

Предложение Игоря Витальевича было таким: «…«Шуйский Капитал» готов простить весь долг — 67 миллионов 612 тысяч — в обмен на передачу в долгосрочную аренду (49 лет) земельного участка Воронцовых в Тверской области, площадью 312 гектаров, без права досрочного расторжения, с символической арендной платой 1 рубль в год.»

Я перечитал письмо несколько раз

Поднял глаза на Лизу.

— Они показывают нам свои карты, — сказал я.

— Это как?

— Им не нужен особняк, им нужна наша земля в тверской области. И они так быстро прислали это предложение, потому что они уверены, что я ничего не пойму. Они меня уже списали со счетов.

Лиза смотрела на меня. Долго и вдумчиво.

— Сеня, — сказала она тихо. — Ты точно у меня тот же Сеня?