Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

— он висел на гвоздике, отдельно, не на общей связке. Открыл нижний ящик. В ящике лежали документы на машину — старая «Тойота-Камри» 2014 года, серебристая, на ходу, по словам Никифора Палыча. И ключ от машины.

Я взял ключ.

— Никифор Палыч.

— Слушаю, барин.

— Завтра я поеду в Тверскую.

Старик стоял в дверях. Лицо у него было совершенно нечитаемое, как всегда. Только глаза — на одну секунду — изменились.

В них не было ни радости, ни одобрения. Что-то более спокойное. Как будто он этого момента ждал, не зная, дождётся ли.

— Хорошо, барин. Я соберу вам провизию.

— Спасибо.

— И, барин.

— Да?

— Возьмите меня с собой. Я там бывал неоднократно, ещё с Сергеем Андреевичем.

Я посмотрел на него.

Старику уже было больше семидесяти. Дорога в Тверскую — четыре часа в одну сторону по плохой осенней трассе. Часовня на холме, в которой, по словам матери, отец ночевал один.

— Поедем, Никифор Палыч.

— Благодарю, барин.

Он коротко поклонился — как кланяются не за разрешение поехать в командировку, а за что-то другое более ценное. И вышел.

Я остался в кабинете один.

За окном начался дождь — медленный, мелкий, безнадёжный, как все октябрьские дожди. На столе лежала папка «Шуйские. Переписка». Рядом — телефон. На стене висел портрет отца, которого я никогда не видел и которого мне теперь предстояло узнать.

Я налил себе остаток кофе из турки.

И впервые за два дня — тихо, для себя, — сказал вслух:

— Здравствуйте, папа.

Портрет не ответил.

Но это как раз и нормально.

Я и не ждал.

Глава 5. Лопухин

Поехать в Тверскую завтра не получилось.

Потому что в десять утра позвонил Андрей Лопухин.

* * *

Это было ожидаемо. Я даже немного удивился, что не раньше — Шуйские, если они работали так, как я их себе представлял по архиву отца, должны были запустить Лопухина в дело сразу после визита Кравцова. То ли Кравцов не сразу доложил, то ли Шуйские сначала хотели посмотреть, что я буду делать.

Делать я ничего показного не делал. Сидел в особняке. Не выходил. Не звонил никому, кроме как ответил матери. Не покупал ничего, кроме лекарств. С точки зрения Шуйских, я был ровно тем, кем они хотели меня видеть: больным мальчиком, который очнулся, понял масштаб задницы и сидит дрожит в страхе.

Лопухин, видимо, ехал проверить.

Голос у него был такой, какой я и ожидал, — лёгкий, тёплый, с тем хорошим интонационным богатством, которое отличает людей, выросших в семьях, где разговаривать умеют.

— Сенька! Брат! Я только вчера узнал, что ты очнулся, мне Лизка не сказала, представляешь? Я тебе сейчас приеду, я в районе, я через двадцать минут буду, никуда не уходи.

— Привет, Андрей.

— «Привет, Андрей»? Ты что, обиделся? Ты меня не помнишь? Лиза сказала, у тебя с памятью что-то?

— Частично.

— Сенька, я приеду — расскажу всё. С самого начала. У нас с тобой такая жизнь была, что забыть — преступление.

— Приезжай.

— Уже еду.

Он отключился.

Я положил телефон.

— Никифор Палыч.

— Слушаю, барин.

— Через двадцать минут будет Лопухин. Принимаю в гостиной.

— Понял, барин. Чай нести?

— Несите. И…

— Слушаю.

— Пирожки есть?

Старик чуть приподнял бровь.

— Будут, барин. Через двадцать минут будут.

— С мясом пожалуйста.

— Будут с мясом.

Он развернулся и пошёл на кухню походкой, которая впервые за два дня обозначила, что внутри у Никифора Палыча оказывается есть скорость.

* * *

Я бы соврал, если бы сказал, что меня не трясло.

Это была первая встреча, в которой мне предстояло играть и не реагировать, как с Кравцовым, не выяснять, как с Лизой, а играть роль. Роль человека, у которого амнезия, который ничего не понимает, который рад другу, который ничего не знает про папины письма, про Шуйских, про Тверскую землю, про часовню на холме.

Я ходил по гостиной и репетировал лицо.

Это было идиотски, я знаю. Но в той — чужой — памяти у меня был один опыт, который тут пригодился: переговоры с клиентом, который точно знает, что у тебя в отчёте дыра, и точно хочет проверить, знаешь ли ты, что он знает. На таких переговорах главное — не лицо, а плотность присутствия. Не надо изображать спокойствие. Надо быть медленным.

Я был медленным.

Лопухин приехал через двадцать две минуты. Машина у него была — судя по звуку из окна — не очень дорогая, но не дешёвая. Что-то вроде «Ауди» среднего класса. То есть достаточно, чтобы выглядеть «в порядке», но не настолько, чтобы выглядеть «над Арсением». Шуйские, видимо, держали Лопухина в чёрном теле — финансово ровно столько, сколько надо для имиджа верного друга.

Никифор Палыч проводил его в гостиную.

* * *

Лопухин оказался высоким, худым, с лицом приятным до приторности. Лет двадцати пяти, как и Арсений. Светло-русые волосы зачёсаны назад, рубашка голубая, джинсы тёмные, кроссовки белые — очень белые, такие, какие надевают, когда едут к человеку, на которого нужно произвести хорошее впечатление.

Он вошёл с распростёртыми объятиями, и я встал.

— Сенька!

Он обнял меня. По-настоящему. На пять секунд. Потом отстранился, держа за плечи, и посмотрел в лицо.

— Брат, какой ты худой стал.

— Четыре месяца лёжки бесследно не проходят.

— Так, ну садись, садись. Никифор Павлович, чай-кофе? Чай? Чай давайте.

Никифор Палыч (которого Лопухин почему-то назвал Павловичем, хотя он предпочитает — Палыч) внёс поднос с чайником, чашками и тарелкой с пирожками. Чай был свежезаваренный, чёрный, крепкий. Пирожки же свежие и ещё горячие, я не понимаю, как Никифор