Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

— Никифор Палыч, а тут есть какая-то альтернативная дорога?

— Есть, барин. Через Кашин. Длиннее на сорок километров, но асфальт.

— Назад поедем через Кашин.

— Я вас понял.

Лиза смотрела в окно.

— Я тут никогда не была, — сказала она вдруг.

— Никогда не была? — удивился я.

— Никогда. Меня папа сюда не возил. И мне кажется, что вообще никого не возил. Это было только его место. Раз в три месяца он сюда уезжал на трое суток, возвращался и мы знали, что это «папина поездка» и не приставали, не расспрашивали. Маму злило, она думала, что у него тут женщина. А я просто привыкла, что папа иногда исчезает.

— А была у него женщина?

Никифор Палыч и Лиза одновременно повернулись ко мне.

— Сеня, — сказала Лиза. — Ты что.

— Ладно, — сказал я. — Идиотский вопрос.

— Точно идиотский, — подтвердила Лиза.

Воронцово появилось внезапно.

Сначала была просто лесная дорога, еловый лес по обе стороны, плотный, тёмный, с подлеском из ольхи и берёзы. Дорога петляла, потом пошла на подъём, потом по полю с редкими березами у края дороги.

И оно открылось.

С холма, а мы стояли на холме, я даже не сразу понял, что мы поднялись, потому что подъём был долгий и пологий — открывался вид на низину. В низине лежало озеро — небольшое, продолговатое, свинцово-серое. По берегу — деревня. Восемь дворов с одной стороны, семь с другой. Между ними — серая полоса грунтовой дороги. Над крайним домом поднимался дым — кто-то топил печь.

Дальше за озером шёл лес, и лес шёл до горизонта, без перерыва. Только лес.

А ещё дальше за лесом — небо. Серое, низкое, с одной светлой полосой у горизонта.

Я остановил машину на обочине.

И долго смотрел.

В груди у меня что-то сжалось. Я не узнал это место. Я не узнавал ничего. Я тут никогда не был — ни в этой жизни, ни в той, ни в какой. Но что-то сжалось. Как будто внутри у меня жил кто-то, кто скучал по этому месту, и теперь, оказавшись здесь, наконец то выдохнул.

— Воронцово, — сказал Никифор Палыч. — Большое. Малое в семи километрах, на той стороне озера.

— А часовня?

— На холме. Вон, видите — там, выше деревни, отдельно. С крестом.

Я увидел её.

Часовня стояла на отдельном холме, в стороне от деревни. Не на главном холме, на котором стояли мы, а на соседнем, через распадок. Маленькая. Деревянная. На ней крест — простой, без украшений, чёрный на сером небе.

Расстояние до неё километра полтора по прямой. По дороге все три.

— Поедем туда?

— Сначала в деревню, барин. Если позволите. Староста наш — Прохор Гаврилыч — должен знать, что мы тут. Иначе мы тут как чужие, а в Воронцово чужих остерегаются.

— Поехали к старосте.

Прохор Гаврилыч жил в третьем доме с края.

Это был мужик лет шестидесяти с седой бородой, довольно таки плотный и с руками, которые выглядели как руки человека, выполнившего за жизнь много работы — большой, тяжёлой и далеко не офисной. Он вышел на крыльцо в шерстяной клетчатой рубахе, без шапки, посмотрел на нашу «Тойоту» с тем выражением, с каким смотрят на гостей, которых не приглашали.

Потом увидел Никифора Палыча.

И лицо у Прохора Гаврилыча — поменялось.

Так лица меняются у людей, которые ждали долго и наконец то дождались.

— О, Палыч, — сказал он. — С возвращением, дорогой.

— Здравствуй, Прохор.

— Это — кто? — Староста кивнул на меня.

— Арсений Сергеевич. Сын Сергея Андреевича.

Прохор Гаврилыч долго смотрел на меня.

Я стоял.

— Похож, — сказал он наконец. — На отца — высоким лбом. На деда — глазами. Воронцов вылитый.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, барин.

Он сказал «барин» без иронии и я уже начал к этому привыкать. Видимо, в этом мире, в этом конкретном уголке мира, обращение «барин» было не данью прошлому, а рабочим словом.

— Это моя сестра, — представил я Лизу. — Елизавета Сергеевна.

Прохор Гаврилыч ей коротко поклонился. Без всяких сюсюканий, таких как «ах, какая взрослая стала», без всех этих городских ритуалов.

— В дом зайдёте?

— Зайдём, — сказал Никифор Палыч.

В доме у Прохора Гаврилыча было просторно и как то по особому хорошо.

Я не сразу понял, в чём дело. Вроде изба как изба — большая, пятистенка, бревенчатая, с печью посередине. Деревянный пол, домотканые дорожки, на стенах старые фотографии в рамках, на полке в углу иконы и одна пожелтевшая фотография мужчины в военной форме (видимо, отца Прохора). Был чисто, тепло, пахло хлебом и берёзовым дымком.

Но в доме было очень хорошо, и не просто уютно, а как будто воздух в этом доме был мягче что ли. Как будто в нём что-то нежно щептало: тут можешь расслабиться.

Я сел за стол.

Хозяйка — невысокая женщина лет пятидесяти, с гладкими волосами на пробор, — поставила перед нами чай, нарезала хлеб, достала из печи горшок. В горшке оказались ароматные щи. Настоящие, наваристые, рыжие, с капустой, картошкой и куском мяса.

— Кушайте, барин, — сказала хозяйка. — Дорога долгая была.

И ушла на кухню.

Прохор Гаврилыч сел напротив меня.

— Барин как покушайте, у меня к тебе разговор.

— Слушаю, говорите сейчас пожалуйста.

— У нас тут три недели назад приезжали люди. На внедорожнике — чёрном большом американце, с московскими номерами. Двое. Один молодой — лет около тридцати. Второй постарше — лет пятидесяти. Зашли ко мне, спросили — кто хозяин земли. Я сказал — Арсений Сергеевич Воронцов, живёт в Москве. Они спросили — есть ли у меня ваши контакты