Быль или небыль - Рита Хоффман

Сперва с лица старика исчезла гримаса боли. Затем – следы прожитых зим. Покрытая желтоватыми пятнышками кожа разгладилась, порозовела, подслеповатые глаза вновь стали ясными, а лысина заросла густым темным волосом. Свят медленно моргнул, а когда открыл глаза, увидел, что старика больше не было – на его месте стоял статный высокий молодец, улыбавшийся счастливой, но все же немного печальной улыбкой.

– Вы скажите Маруське-то моей, что боль меня больше не донимает. И пусть не ревет слишком долго, нечего сырость в избе разводить. Ну, не поминайте лихом!..

Молодец махнул рукой и пошел следом за метелями, держась на почтительном расстоянии от следов, появлявшихся на снегу.

Варна шмыгнула носом. Свят прижал ее к своему боку, а сам щурил глаза, смаргивал налипшие на ресницы снежинки и наблюдал за тем, как к странной процессии присоединялись и животные, и люди.

Метель продолжала петь, свет месяца озарял дорогу. Варна прикрывала лицо ладонью, но упрямо шла вперед. Свят тоже шел, потому что просто не мог вернуться на постоялый двор и сделать вид, что ничего не видел.

Вместе с незримым гостем они обошли все село, а затем двинулись к околице. Там, у самой кромки леса, у забора стояла женщина, державшая за руку мальчишку. Варна остановилась, придержала Свята за локоть, и он послушно встал рядом.

– Не будем мешать, – тихо сказала она.

Он молча согласился, потому что тоже понял: здесь не охотники на нечисть нужны, а те, кто не позволит никому вмешаться.

Мать присела и обняла мальчишку. Тот плакал, не хотел идти, отбрыкивался и лез к ней на грудь, пытаясь спрятаться. Боялся. Свят понимал его – он бы тоже боялся, хоть и забыл, как это.

На светлой рубахе женщины остались темные пятнышки там, куда прижималось лицо сына. Варна сжала руку Свята, их пальцы переплелись, и он принялся поглаживать ее кожу, стараясь не то успокоить, не то напомнить, что он рядом, был и будет, столько, сколько ей потребуется. Лишь бы позвала. Лишь бы попросила. Лишь бы вот так брала за руку.

Снежные вихри обратились волками-метелями. Они ластились к женщине, терлись о нее большими головами, лизали пятки мальчишки, и тот вдруг рассмеялся, потянулся и принялся гладить косматые головы. Мать опустила его на землю; старик, ставший молодцем, тут же подхватил мальчишку и усадил на спину волка, шерсть которого искрилась под светом месяца, и они отправились дальше, к лесу, забирая с собой и старых, и хворых, и буран, задирчиво рвавший плащ Свята.

Ушли волки-метели, ушел тот, кто не захотел им показываться, и небо стало ясным. Свят и Варна стояли посреди дороги, вглядывались в даль, все еще соединенные вездесущей тенью, все еще держащиеся за руки.

– На рассвете уезжаем. Пойдемте, нужно поспать.

Тень юркнула в землю, Свят обернулся и уставился на Нину, стоявшую поодаль. Наставница держала в руке меч и разглядывала опустевшую дорогу. Видела ли она то, что видели они? Вряд ли.

Без ладони Варны пальцы мерзли, но она уже торопливо шагала следом за Ниной. Свят плелся медленно, пытался осмыслить произошедшее, но никак не мог. Странно, но внутри было спокойно и радостно, будто он стал свидетелем чего-то хорошего.

Из села они уезжали на рассвете, как и велела Нина. Лошадка Варны бодро вышагивала впереди, Свят ехал последним. Не сдержавшись, он окликнул ее:

– Варна!..

Она обернулась, хмурая, как и всегда.

– Что?

– Я передал Маруське, чтобы не плакала.

– Когда ты успел?.. – Темные брови Варны удивленно приподнялись.

– Сбегал, пока вы собирали еду в дорогу, – признался Свят.

Варна остановила лошадь и долго смотрела на него. А потом улыбнулась. По-настоящему.

Из записей Владлена

Я сказал ему: «Брось, даже весело было!»

Но весело не было. Я загнал лошадь, загнал себя, сломал лук, рассек бровь и чуть не оказался в волкодлачьей пасти.

Снова.

Потом отряхнулся и сказал, что было весело. Обхохочешься! Чуть штаны не обмочил. Но волчаре знать об этом не следует.

(Волчара, если читаешь это, знай: отныне и впредь ты проклят еще раз, ибо нечего совать свой нос в чужие записи!)

В общем, обращение пережили. Как-то. Чудом, не иначе. Загнал он меня в такие дали, о которых самый мудрый черт не знает, честное слово!..

Теперь про метку расскажу, а то забываю вечно.

Так вот! Метка не исчезла. И я все еще могу выпускать горящие стрелы. Из чего угодно! Из любого лука, проверил сто раз и проверю еще. Чешется порой, зараза, но убивать никого особо не хочется. Да, чую теперь нечисть всякую за версту. И метким стал настолько, что могу иной твари глаз выбить, даже не прицеливаясь.

Но странно все же… Я же, получается, нового Бога обманул. Пообещал его оружием стать, а сам дал деру, бежал, как тот заяц по полю. А Он ничего. Совсем ничего. Ни кары, ни кошмарных снов, ни-чего-го. Может, ждет чего?

Или простил.

Он может прощать? Светозарные горят, что может. И даже часто это делает, особенно если помолишься. А я-то молиться не умею, так, чепуху несу какую-то, бормочу под нос, какая же это молитва, верно?

Или не верно…

В общем, жив пока. Оба живы.

***

И все ж таки чувствую себя обогретым! Замеченным. Не клейменным, а выделенным из прочих. Волчара прочитает – засмеет, но так оно и ощущается. Будто кто-то над моей бедовой головой соорудил крышу, сквозь которую никакое зло не пробьется. Может, тот Бог ладонью закрывает мое темечко от опасности… Хотя какое ему до меня дело? Нас таких, бедолаг, слишком много. Так почему Он на меня взор обратил?..

Единственное, перед Лебедем стыдно. Ой как стыдно, батюшки… Руку поднял на друга. На того, кто ничего дурного не сделал. Но справедливости ради замечу, что иначе он бы рассек пополам другого моего друга, а допустить такого я не мог. Лука Светозарных растерзал, да, но ведь не по собственной воле! Из-за натуры волкодлачьей, из-за своей природы. Можем ли мы осуждать волка за то, что он волк? Мне думается, что нет.

Понятия не имею, где мы сейчас, кстати. Может, оно и к лучшему. Вот только метка-то все сильнее чешется. Зовет, окаянная. Я знаю, что это к беде, а бед на наши головы свалилось достаточно. Не хочу больше биться, не хочу рисковать собой и дорогими мне людьми.

***

Метка налилась темной кровью. Проснулся от боли, гляжу, а под кожей вьются черные