Тени во времени - Кристофер Руоккио

Император устало кивнул. Когда он заговорил, голос его был хрупок, как стекло. «Мы благодарим вас за ваши слова, лорд-комендант...» Его протез звякнул, когда он кашлянул, конец ударился о боковую часть Солнечного трона. «Если мы переживем грядущий пожар, то признаем права Круглого стола на Норманские владения. Вы получите нашу поддержку».

Лориан выпрямился во весь рост. Я заметил, что на пальце у него кольцо. Золотой соверен, вроде того, что подарил мне император. Интересно, откуда он взялся? И что за символ на нем изображен?

Я не мог удержаться от улыбки, стоя перед своим самым старым, самым дорогим другом — последним из моего Красного Отряда: в тот момент он был королем во всем, кроме звания.

«Тогда мы пришли к согласию», — сказал Лориан и, указав на своих товарищей, на Толтена и Гадкари, на Харреда и остальных, добавил: «Многие из нас — сыновья Империи...» Он помедлил, прежде чем продолжить. «Нежеланные сыновья. Мы будем сражаться вместе с вами. Не за вас. А за себя. За наше будущее и будущее всего человечества».

Золотая голова императора склонилась под алым капюшоном. «За наше будущее», — согласился он. «За будущее всего человечества».

В течение следующих нескольких дней люди из Флота Круглого стола проводили встречи с Имперским Советом, разведкой Легиона и лордами великого альянса людей. Мы обсуждали порядок нашей обороны и показывали им наши лучшие прогнозы траектории движения флота сьельсинов.

Мы знали, что наше время исчисляется неделями.

Лориан не разговаривал со мной. Он спешно покидал каждое заседание в окружении своих офицеров и драгун, чтобы вернуться на яйцеобразный корабль. Ему многое не сказали, многое нужно было рассказать. О Наблюдателях, о Капелле.

О Дану. О Земле.

На Гододдине прошло три дня, прежде чем я настиг его, когда он выходил из одной из комнат для совещаний, отведенных для иностранных дипломатов на борту Императорской яхты. Он был окружен обычной группой безликих драгун, а рядом с ним шествовал великан Аматорре. Он обернулся, когда я крикнул: «Лориан!»

Увидев меня одного в коридоре, он закрыл глаза, лицо его скрывалось под козырьком его бывшей латарранской фуражки. Затем, протянув руку, он положил ее на плечо ближайшего драгуна и пробормотал команду. При моем приближении они рассеялись, оставив маленького человечка в одиночестве, сжимающего в руке рукоять трости. Задержался только Аматорре, высокий и стройный, как один из сьельсинов, с руками, словно изящные скульптуры из керамики, белой, как кость.

Лориан не поднял головы, когда я подошел.

«Знаю, что ты не имеешь отношения к нападению, которое уничтожило «Меланхолию», — сказал он. «Убийство Дору было правосудием».

«Это была месть», — ответил я. «Они проникли на мой корабль. Кедрон чуть не убил Кассандру».

Кончик трости Лориана стукнул по травертину. «Понимаю».

«Они хотели, чтобы ты напал на меня, чтобы я был вынужден ответить», — продолжил я. «Хотели, чтобы мы оба погибли, а «Демиург» остался у них».

«Это я понимаю», — произнес он, наконец подняв на меня глаза, и я с удивлением осознал, что его глаза больше не были его собственными. Когда-то бесцветные, водянистые радужки стали бледно-золотистыми. «Чего я не понимаю, так это почему ты не сказал мне правду».

«Правду?» — спросил я, оглядывая богато обставленный зал, выставленные на всеобщее обозрение старинные доспехи, мрамор и порфир. «Ты бы поверил?»

Лориан отвернулся, явно взволнованный, недоверчивый, и, увидев, что Аматорре все еще стоит на месте, жестом и словом отпустил гиганта. Первый офицер удалился, следуя за драгунами Лориана. Когда он снова повернулся ко мне, его глаза были прищурены: «Я бы поверил тебе».

Я только покачал головой. Он ошибался. Мы оба это знали. Он верил в историю Латарры всем сердцем. Она сделала его тем, кем он был, переделала его по своему образу. Латарра признала его потенциал, как империя никогда не смогла бы, помогла ему реализовать этот потенциал, превратив хорошего командира в генерал-коменданта.

Он никогда бы не подумал, что эта история основана на лжи.

«Когда я мог тебе рассказать?» — спросил я.

«Ты был в моем доме, Адриан!» — резко ответил Лориан. «Более одного раза! Ты мог мне рассказать».

«Мы были его пленниками, Лориан». Я покачал головой. «За нами следили. За каждым словом. Каждый день. Везде, куда бы мы ни пошли!»

«Ты мог найти способ!» — повысил он голос. Его длинный палец коснулся моего лица. «Ты должен был как-то рассказать об этом Империи. Ты мог рассказать мне!»

«Ты прав», — согласился я. «Ты прав. Я мог рассказать тебе. Но рассказать что? Что твоим королем был Кхарн Сагара? Что все твое государство было частью его плана по возвращению Воргоссоса — у самого себя?»

Лориан снова ударил тростью по полу. Звук удара был похож на звон колокола. Он ничего не сказал, только скрипнул зубами.

Я положил руку на плечо невысокого мужчины. «Спасибо», — сказал я. «Что вернулся. Ты не можешь знать всего, что здесь произошло... произошло с тех пор. Я не могу справиться с этим в одиночку».

Золотистые глаза сузились. «Я вернулся не ради тебя», — холодно ответил он и отвернулся.

Я хотел рассказать ему все. О плане. Об Астрофаге. О Селене. Но не мог. Не там. Нигде. Хотя Таркуин был осужден, а Александр заморожен, у сыновей Земли все еще были свои сторонники, и о нашем с Вильгельмом плане нельзя было говорить вслух — хотя это и причиняло мне боль. Именно секреты подорвали веру Лориана в меня, и я должен был по-прежнему хранить их от него.

«Знаю», — сказал я наконец и пошел рядом с ним, замедлив шаг, чтобы помочь этому невысокому мужчине. Мы не прошли и дюжины шагов, как я спросил: «Что случилось с твоими глазами?»

Верховный Комендант опустил голову, прикоснувшись пальцами к щеке. «Мое... состояние», — произнес он. «Коллаген в моих глазах... начал растягиваться». Говоря это, он указывал на каждый глаз. «Сетчатка отслоилась слева, и я не мог видеть дальше этого места — он поднял руку примерно на локоть от лица — правым глазом. Поэтому я их удалил».

Я почувствовал ползучий ужас и жалость при мысли о том, как это должно быть было, зная, что Лориан будет возмущен обоими моими чувствами. «Мне очень жаль», — ответил я. Ужас и жалость уступили место гневу, когда я вспомнил, что император сказал мне в бункере на Киноне: что склонность палатинов к дефектам была особенностью, осознанным выбором со