Питер Грант - Бен Ааронович

Одеты они были по большей части в длинные рубахи, темно-красные, зеленые и коричневые. На головах – шапки и капюшоны. Кто-то шел с голыми ногами, кто-то – в панталонах. Хватит пялиться, подумал я, надо собраться с силами и сесть.

От «Оксфорд-cеркус до ближайшей фермы километров пятнадцать. Меня куда-то увезли?

Я попытался собрать во рту хоть сколько-нибудь слюны. Вот бы у кого нашлось попить. Желательно прямо сейчас.

В паре метров от меня сидели трое парней сомнительного вида и изумленно пялились на меня. На двоих были только свободные льняные штаны, завернутые за пояса и еле-еле достигающие коленей. Голые плечи лоснились от пота и бугрились узлами мышц. У одного вдоль предплечья протянулись двумя толстыми красными полосами ужасные рубцы. На головах у них были грязные повязки, тоже льняные. Но оба щеголяли аккуратно подстриженными бородками.

Третий был одет лучше: в изумрудно-зеленый камзол с тонкой вышивкой по вороту и манжетам. Под камзолом была белоснежная рубашка. Талию перехватывал кожаный пояс с затейливой пряжкой. А на поясе, вопреки пункту номер 139 «О запрете публичного ношения холодного оружия» Закона об уголовных преступлениях 1988 года, висел классический английский рыцарский меч с крестовидной рукоятью. Темные волосы меченосца были обрезаны по шею. Его бледное лицо и темно-синие глаза показались мне смутно знакомыми, словно я знал его брата или еще какого родственника.

– Обгорел, что ли? – спросил один из полуголых парней.

– Он родился горелым, – ответил рыцарь. – Это же арап.

– А он верует в Христа?

– Да, и думаю, еще покрепче тебя, – сказал рыцарь. – А вон там, – он указал куда-то поверх их голов, – разве не ваш господин? И разве не должны вы сейчас работать?

Второй парень, который молчал, только сплюнул на землю. Его приятель, мрачно дернув подбородком в мою сторону, сказал:

– Это мы его откопали.

– И он, я уверен, испытывает глубокую благодарность.

Ладонь рыцаря как бы случайно легла на рукоять меча. Молчун снова плюнул и хлопнул приятеля по плечу – пойдем, мол, отсюда. Глянув им вслед, я увидел вереницу людей в такой же одежде, где-то около тридцати человек. При помощи лопат, граблей и других орудий разрушения они рыли глубокую канаву параллельно дороге. И очень напоминали бригаду каторжников – у них даже надсмотрщик был. Тучный, в бежевых панталонах и красно-коричневой рубахе с потемневшими от пота подмышками. У него на поясе тоже висел меч. А вот классического атрибута злодея, солнечных очков с зеркальными стеклами, на нем не было – их еще не изобрели.

Мой благородный избавитель проследил за моим взглядом.

– Воры, – заметил он.

– Что же они украли?

– То, что по праву рождения принадлежит мне, – ответил он. – И сейчас продолжают это присваивать.

Несколько рабочих опускали в канаву выдолбленные изнутри бревна. Они скреплялись при помощи древесной смолы, образуя неровную корявую трубу, называемую также водоводом.

– Вода, – выдохнул я и сглотнул сухим горлом.

– А мозги у тебя от солнца не спеклись, – заметил мой собеседник.

И тут я его узнал. Вернее, понял, что он похож на отца. И на брата, Эша. С трудом поднявшись на ноги, я развернулся и посмотрел туда, откуда шли люди. Дорога, прямая и пыльная, тянулась по бескрайним полям. Кое-где отдельными полосами зеленели свежие всходы. Бесконечный поток людей, скота и запряженных в телеги лошадей двигался мимо меня к горизонту, подернутому рыжеватой дымкой. Там, вдалеке, ее пронзал, возносясь к небу, готический шпиль собора Святого Павла. Это был Лондон, это была Оксфорд-роуд. А молодой рыцарь с мечом мог быть только Тайберном. Тем самым первозданным Тайберном, который стремился вниз с холмов Хэмпстед и утолял жажду толпы, собиравшейся на публичные казни. И которого теперь указом самого короля загоняли под землю, дабы промочить сорок тысяч лондонских глоток.

Меня никуда не увозили. Просто откопали на восемьсот лет раньше.

– Ты – Тайберн, – сказал я.

– Сэр Тайберн, – поправил рыцарь. – А ты – Питер из «Пекуотер Истейт», ученик чародея.

– Вот черт, – вздохнул я. – У меня галлюцинации.

– Ты уверен?

– Я слышал, как кто-то читает вслух Чосера, – ответил я, – и понимал дай бог одно слово из пяти. А Великий сдвиг гласных, после которого все слова звучат по-другому, был позже. И значит, я все еще там, куда свалился.

Если бы я вдруг запел «Золотые годы» Дэвида Боуи, то кому-то просто пришлось бы меня пристрелить.

Я заглянул в канаву, из которой Тайберн и его приятели меня «спасли». На самом дне чернела яма с неровными краями, не шире кошачьего лаза в двери.

– Ну, если ты знаешь, что застрял, то какая разница, где ждать помощи? – спросил Тайберн. – И я, например, не считаю себя галлюцинацией.

– А может, ты призрак, – возразил я, не отрывая взгляда от ямы и пытаясь понять, что лучше: просто спрыгнуть вниз или нырнуть «рыбкой». – Или что-то типа остаточной памяти города.

Нет, пора, решительно пора составить нормальную терминологию для таких сущностей.

Я спрыгнул в канаву. На дне была мягкая, вязкая желтоватая глина. Та самая, лондонская. «Рыбкой» получилось бы быстрее.

– А может, лучше возьмем лодку, сплаваем в Саутворк? – предложил вдруг Тайберн. – Погуляем, выпьем, может, встретим веселых девиц из Фландерса. Ну давай, а? – взмолился он. – Развлечемся на славу! А то я…

Тайберн умолк.

– Что?

– Я здесь сижу совсем один, – закончил он, – уже так давно. Возможно, с пятидесятых годов девятнадцатого века, когда «захлебнулся потоком дерьма», как утверждает твой отец.

– Ты говоришь о том, о чем я только что подумал, – заметил я. – Как тут не подозревать галлюцинации?

Вот поэтому магия даже хуже квантовой физики. И то и другое, конечно, бросает вызов здравому смыслу, но все же бозон Хиггса, например, никогда не пытался со мной разговаривать.

– Слышишь? – спросил вдруг Тайберн.

Я уже хотел спросить, что именно, когда тоже услышал долгий вопль, летящий над полями со стороны Лондона. И вздрогнул.

– Что это такое?

Вопль раздался снова. В нем не было ни слов, ни смысла – только злоба, бессильная ярость и жалость к себе.

– Сам знаешь, – сказал Тайберн, – это ведь ты оставил его там, прикованного к мосту.

Эксперимента ради я сунул ногу в яму. Глина сомкнулась вокруг, неприятно шевельнувшись, словно живая.

Третий вопль звучал уже тише, рассеиваясь на ветру, теряясь в шуме толпы.

– Рано или поздно тебе придется освободить этого крючконосого мерзавца, – заметил Тайберн.

Но точно не сейчас, подумал я.

– Я не хочу умирать в этой яме, так и не открыв глаз, – сказал я.

– И не надо, – пожал плечами Тайберн и спрыгнул ко мне. – Есть другой путь.

– Неужели? – поднял я бровь. – Какой же?