Спасти СССР. Легализация - Валерий Петрович Большаков

Две незнакомые мне девушки священнодействовали вокруг громадной кастрюли, уваривая компот, а Марина Пухначёва гордо помешивала яство в булькающем жерле полевой кухни.

Запахи накатывали до того аппетитные, что мне самому захотелось хищно кружить, уподобляясь Пашке — и выхватывать вкусные обрезки.

— Здравствуйте, товарищи девушки! — грянул я тоном батяни-комбата.

— Здравия желаем, товарищ командир! — отрапортовала Кузя, лихо бросая ладонь к платку, повязанному на манер Солохи. — За время вашего отсутствия на кухне никаких происшествий не случилось! Ужин будет подан в двадцать нуль-нуль. На первое — картошка с тушенкой, на второе — тушенка с картошкой. На третье — компот!

— Вольно! — ухмыльнулся я.

Симпатичная парочка, колдующая над варевом из сухофруктов, прыснула в ладошки, смешливо поджимая плечи и прицельно постреливая глазками. Мимо…

— Андрюш, глянь! — хихикнула Тома, вытряхивая из банки очередную порцию мяса.

Сперва я досмотрел, как тушенка сочно плюхается в тазик, и лишь затем перевел взгляд, куда подбородочком указывала Мелкая. У крайнего столба, поддерживавшего навес, смирно сидели наши собакены — Шарик изображал каменное бесстрастие, а Фроська изнывала. Боксёриха то поскуливала, то хлюпала брылями, перебирая лапами и елозя по траве обрубком хвоста.

— Товарищ комиссар, — фыркнул я, — бери пример с Шарика — храни гордое терпенье!

— Не-е! — заносчиво фыркнул Пашка. — Дрессировке не поддаюсь!

— Ну-ну, — многозначительно усмехнулась Кузя, поглядывая на Иру, словно делясь с нею древним женским посылом. Родина ниже опустила голову, и челка занавесила ее глаза. Но не губы, изогнутые лукаво и мило.

— Ага, работа кипит! — разнесся зычный глас Тыблока.

Директриса проплыла величавым линкором, а за нею в кильватере следовали Алексеич и Танева.

— Так точно, Татьяна Анатольевна! — ответил я с уставным почтением, подумав, не многовато ли начальства собралось на один отряд.

— Ага… — рокотнула Татьяна Анатольевна. — Мэри, как настроение?

— Всё о’кей! — радостно прозвенела Ирвин.

Сёма с Арменом разводили огонь на старом кострище, и рыжие волосы русистки будто светились изнутри, отдавая в золото.

Мимо меня скользнула Танева, глянув внимательно и цепко, описала круг — и подошла сбоку.

— Андрей… — молвила она то ли настороженно, то ли пугливо. — Мне сказали, что ты ночуешь не в домике, а в палатке, со всеми…

— Не со всеми, Варвара Ивановна, — ответил я, деланно грустя, — а лишь с одноклассниками.

Глаза активистки на секунду затянуло стеклистыми бликами оторопи, но они тут же протаяли теплом разумения.

— Понимаю! — хихикнула Танева. — А… А мне можно, чтобы… с народом?

Шутить я поостерегся. Мне казалось, что «Варька з Шепетивки» в любой момент могла, как кубик Рубика, извернуться холодной и скользкой гранью безжалостного напора, когда все средства хороши. Ну, и зачем мне враг в горкоме КПСС? Вполне вероятно, что я ошибаюсь, но лучше перебдеть, чем недобдеть…

— А чего ж нельзя? — мое обаяние выглядело в меру простодушным. — В палатке у девчонок из двести семьдесят шестой три свободных места. Занимайте любое!

— Спасибо! И… давай как-нибудь без отчества. Просто Варвара. Идет?

— Идет!

В следующий момент по лагерю разнесся громкий зудящий звон — это Кузя ударила по обломку рельса, подвешенному на цепь, как гонг.

— У-ужина-ать!

Радушно забрякали тарелки, россыпью зазвякали ложки с вилками, и повалил голодный пипл…

Там же, позже

Ловко уложенная нодья приятно грела спину, но для полного «романтизьму» пылал костер. Высокий огонь завивался пламенными ленточками, трепеща и вихрясь, а еще выше взмывали мятущиеся искры — они калились алым и гасли, мешаясь с дымом и запахом смолы.

Угомонить юные организмы, вырвавшиеся за пределы Большого Мира, взбудораженные нечаянной общностью, было абсолютно невозможно. Силой, что ли, заставлять блюсти режим? Орать: «Отбой!» — и ожидать, что все наперегонки бросятся к палаткам — спать по приказу? Не смешно.

Восседая на обрубке бревна, чувствуя, как близкое пламя греет колени, я вытянул руки, ладонями впитывая жар, и коварно усмехнулся. Ничего…

Завтра или послезавтра сами начнут дисциплину чтить! Как уработаются на раскопе за день, так вечером их и притянут подушки с одеялами…

Будут бодриться, упрямо высиживать у костра, теша гонор — и ждать с нетерпением, когда же им скомандуют отбой. Ворча для порядку, лениво поругивая «верховное главнокомандование», быстренько разбредутся, чтобы поскорее принять горизонтальное положение… Потому как команда «Подъём!» куда неприятней. Из тепла, изо сна — да в зябкую явь…

Хотя у юности резервы беспредельны! Дня через три-четыре гаврики с гаврицами обвыкнут, приспособятся — и костер будет гореть до полуночи…

— Спа-ать хочу… — сладко зевнула Кузя. Она сидела рядом, бездумно крутя в пальцах корявую ветку.

— Ложись, конечно, — отозвался я. — Тебе раньше всех вставать.

— Ага… — Наташа решительно бросила прут на догоравшие сучья. — Проводишь?

Я покосился на соседку. Девичье лицо было слишком гладко, чтобы имитировать усталость, а глаза моргали на полымя — не разберешь, отсветы ли костра отражаются в них или отблески Евиного вероломства.

— Пошли.

Кивнув, Кузя оперлась на мое плечо и гибко встала. Никто даже не заметил нашего ухода — поисковики, сытые и завороженные пляской огня, досиживали последние полчаса, когда шушуканье с хихиканьем затихают, сменяясь блаженной молчанкой.

— Не бойся, — шепнула Наташа, привалясь ко мне, — Тома нас не видела!

— А с чего ты взяла… — начал я, и не договорил. Приобнял девушку за тонкую талию. Зачем произносить слова, если можно испытать ощущения? Главное — держать под контролем их накал и вовремя остановиться…

Кузя прижалась еще тесней, а когда молодые мохнатые ёлки заслонили неверный свет костра, повернулась ко мне лицом. Две упругие округлости надавили на мою грудь, а узкие ладоши скользнули по плечам, обвивая шею, притягивая…

Мне даже наклоняться не пришлось, чтобы целовать Наташины губы, сухие, жадные, нежные — и чуть не задохнулся, уловив касание острого язычка, скользнувшего по деснам. Руки сами совершили захватывающее путешествие ниже талии, прилежно исследуя мускулюс глютеус максимус, измеряя ее упругость и кривизну, но тут Кузя затяжно, как бы нехотя отстранилась, томно шепнув на прощание:

— Спокойной ночи, Андрюша!

Я глазами проводил хоть и размытый, но пленительный силуэт, в который раз восхищаясь девичьей тактикой. Меня будто приучали к ласке, привязывали медовыми путами, обещая нирвану, как минимум. Но вот какова Наташина стратегия, оставалось только гадать.

Усмешка скривила мои губы.