Спасти СССР. Легализация - Валерий Петрович Большаков

Прикрыв за собою дверь душевой, я окунулся не в тишину вечера, а в волны гомона, разноголосого и развеселого, да еще и транзисторная «Спидола», подвешенная на гвоздь, извергала музыку.

Потемки вокруг пугали сыростью и холодом, но огромный костер, с треском и гулом пожиравший «нестандартные» поленья и сучья, отгонял подкравшуюся ночь, а уж под навесом и вовсе было светло. И шумно. И празднично.

Смеялись и болтали все вперемежку — парни вертелись, девушки постреливали глазками, но больше всего мне понравилось, что звенья уже не сидели наособицу, а начинали тасоваться. Марина, не чинясь, пристроилась к тихо млевшему Сёме, а Гоша что-то оживленно рассказывал Ясе, вертя в руке карманные шахматы.

«Пошла диффузия!» — довольно ухмыльнулся я.

— Дюх! — заорал Паштет, подскакивая. — Иди к нам!

— А чего это к вам? — неожиданно воспротивилась Кузя, и сладко улыбнулась. — Дюш, садись с нами!

Двое подружек, сидевших рядом с нею — Тома и незнакомая девушка, варившая давеча компот — быстро подвинулись, оглядываясь на меня, блестя зубками, глазками, излучая юную радость предвкушения жизни.

— Знакомься — это Наташа Ростова! — представила Кузя повариху. — Правда, правда! Девятый класс, но…

— Дюш! — хихикнула Тома. — Ты между двух Наташ, загадывай желание!

— Загадал!

Посмеиваясь, Наташи щедро навалили мне полную тарелку горячего, парящего пюре и плюхнули сверху пару котлет.

— Кушай, кушай… — ворковали обе, и возмущаться, что не съем столько, я не стал. Съем!

— Как же тут здорово… — вздохнула Ростова, уминая яство. — М-м… Я представляла себе всё иначе, боялась даже ехать, а тут…Терпеть не могу фальши, но у вас всё так… Так по-настоящему!

— У нас! — поправил я соседку, принимаясь за котлету нумер два. — Страшно было?

— Конечно! Когда в первый раз скелет увидела, аж взвизгнула! А он лежит… такой… и длиннущую винтовку со штыком… ржавый остов «мосинки»… обнимает как будто. И до того жалко стало! Да-а… — вздохнула Наташа. — И наревелась, и напугалась… Но тут… — она глянула на меня мельком, и улыбнулась. — Да, у нас тут всё так… Не знаю даже, как сказать… Правильно, что ли?

Тут поднялся дядя Вадим и постучал вилкой по огромному медному самовару — мы растапливали его на шишках.

— Товарищи! — завотделом отпустил скользящую улыбку. — Да, товарищи! Мы в эти леса не за ягодой приехали, а по важному делу. Очень важному, очень нужному! Жалею, что не могу быть с вами постоянно, но хоть наездами…

— Вы наезжайте, Вадим Антонович, — с чувством сказал Паштет, — наезжайте!

Навес заколыхался от хохота.

— Учту, товарищ комиссар! — молвил Афанасьев, посмеиваясь. — А сейчас хочу всех вас поздравить с праздником! У всех налито?

— Ой, нам не налили! — подхватилась Ростова.

— Налили! — по-купечески улыбнулась Тыблоко, осторожно придвигая кружки с чаем. — Смотрите, горячий!

Оглядев столы, дядя Вадим поднял свою большую чашку, красную с белыми кругляшами.

— С Первым мая вас! Ура!

— Ур-ра-а-а! — раскатилось по всему лагерю, по лугам и перелескам…

* * *

Как ни велики были резервы юности, но дневная усталость брала своё — стихали и смех, и болтовня. Дежурные под навесом вытирали столы и гремели посудой, а остальные разбрелись.

Желающие прочесть страницу-другую перед сном, удалились в палатки или в домик, где горел свет, но таких было меньшинство. В основном, народные массы окружили костер — в два, а то и в три ряда, — переговариваясь, наигрывая на гитаре, неумело, но тихонько. Самые неутомимые блуждали в зарослях, оттуда наплывали шепотки и смешки. Иногда и шлепки доносились — кого-то особо приставучего били по рукам за излишне развитый хватательный рефлекс.

Я задержался у костра, бездумно пялясь на извивы пламени — самая древняя, первобытная медитация… Мягкими теплыми лапами меня обволакивала, баюкала дрёма, и я уступил свое место Армену, что, стоя, переминался за спинами сидячих, улавливая тепло огня щёками.

В сон меня тянуло, но жаль было тратить истекающий вечер на спаньё. Да и рано командовать: «Отбой!» Пока все нагуляются, надышатся, нащупаются… Всё равно не заснёшь.

Тыблоко с Алексеичем притулились у догоравшей нодьи. Что-то между ними было, что-то проскальзывало в тихих улыбках, в настойчивых взглядах, в нечаянно оброненных словах… Вот и пусть.

— Пашка! — ахнула Ира.

Голос донесся так ясно, что я даже вздрогнул.

— Пашка, не балуйся!

— Я не балуюсь… — бубнил комиссар.

— Па-аш… — истончившийся голос Родиной протек смущенным хихиканьем.

Завистливо вздохнув, я побрел дальше, обходя сараи. Здесь горел еще один костер, разложенный нашими «военспецами». Коренастую фигуру Панина не видать, зато бравые саперы и водилы остограммились по третьей, как минимум — голоса звучали вольно и громко. Люди отмечали Первомай.

В пляшущих отсветах я высмотрел Таневу — «Варька з Шепетивки» сидела на колоде, понурясь, думая о своем, о девичьем. Задумчиво покачивая блестящую плоскую фляжку, она потянулась открутить пробку — и безвольно опустила руку.

Подошел я незаметно — пыхтящий рокот ДЭС глушил шаги — и ляпнул не слишком умное:

— Грустим, Варвара?

Танева вздрогнула, но, узнав меня, подуспокоилась.

— Да вот… — тускло сказала она. — Праздную. — И нахохлилась, глянула исподлобья. — Вспоминаешь, наверное, як я у Афанасьевых… того? До сих пор стыдно…

— Да ладно… — хмыкнулось мне. — Я тогда напился, как зюзя!

— Ты?

— Я, я! Девчонки совратили, Томка с Ясей! Утаили бутылочку наливки. Ну, мы и сообразили на троих! Выхожу к столу, а меня ведё-ёт… Главное, сладкая была, вкусная, пьется, как компот, а хмелю в не-ей… До фига, и больше. Да-а! — ухмыльнулся я. — Утро было о-очень хмурым!

Варвара рассмеялась, и сунула фляжку в карман.

«А ведь далеко не мымра, — подумалось мне. — И не красавица, но симпатичная».

Сейчас уже и не сыщешь тот день и час в ее житии, когда судьба сделала корявый зигзаг. Что изменило Варину мировую линию, заводя в тупик? Ответа нет, и не надо. Прошлое позади, а впереди — будущее…

— С тобой легко, — сказала Танева доверчиво. — Легко и просто. Видела я, як девчонки на тебя смотрят!

— Открою секрет: я тоже на них смотрю! Вот, почему-то девочки нравятся мне гораздо больше мальчиков!

Варвара рассмеялась, закидывая голову, и жар костра подсветил ее короткие густые каштановые волосы.

— Знаешь… — протянула она в грустях.