Спасти СССР. Легализация - Валерий Петрович Большаков

— Ага, быстренько! — фыркнул Сёма. — Шестого поднимаем!

— Еще подсыпь, — забасил Витёк, лениво разминавший бицепс.

— Хватит с вас! — выдохнул Резник, утирая потный лоб. — Тащите!

Носильщики крякнули — и взяли вес.

— А я всё про другое думаю… — задышливо выговорил Ара. — Вот, каково им было? Лежат с винтовками, вжимаются в траву или в снег… Пули хлещут… Чуть приподнимешься — и схлопочешь очередь. И тут команда: «В атаку!» Все вскакивают, кричат: «Ура!», бегут… А я бы вскочил?

Вразвалочку подошел Панин, и забрюзжал, носком сапога счищая глину с лопаты:

— Не кричали мы «ура»… Меня когда сбили, я со всеми отступал. А к нам комбат прибился… Вредный был мужик, но дело знал туго. Мы, говорит, не бежим, а отступаем! Ага… Чуть отойдем — и в атаку! Но худого не скажу, бойцов Кузьмич жалел, зазря на смерть не посылал…

— А что тогда кричали? — живо заинтересовался Акопян.

— Ну-у… — пожал плечами Василий Павлович. — Кто просто орал, кто матерился, а кто и выл… По-всякому.

Словно озвучивая воспоминание товарища майора, завопил Паштет:

— Дюха-а! Иди сюда!

— Иду-у!

Радуясь зову, как переменке, я побрел на голос.

Пашку я нашел на взгорке у давным-давно заросшей лесной дороги. Она даже не узнавалась, а угадывалась — по деревьям. Березки, проросшие на былой грунтовке, вымахали пониже великанских сосен, что высились за обочиной могучими краснокорыми колоннами.

— Чего тут? — обронил я, подходя к «разведчикам», топтавшимся у раскопа.

Паштет обернулся — губы в нитку.

— Глянь, — вытолкнул он.

Я глянул. Костяк красноармейца в ошметках полуистлевшей ткани лежал, вытянув руки к ржавому остову пулемета «Максим» — без щитка, с пробитым пулями или осколками кожухом.

— Не туда смотришь, — посмурнел товарищ комиссар. — Ему обе ноги оторвало… Видишь? А вон те кожаные ремешки… Он ими перетянул культяпки — и продолжал стрелять!

И вновь до меня дотянулся тоскливый ужас давно минувшей военной поры… И дикое неистовство битвы, и клокочущая ярость бойца, обреченного на смерть, но до последней секунды истреблявшего врага.

Я сглотнул всухую, а рядом присел Панин.

— Смотри… тряпицы на кожухе ствола, — глухо заговорил он. — Кто-то обмотал его, чтобы вода не сразу вытекла… Стрелок не дотянулся бы. Паша, ищи второй номер, помощника наводчика! Кто-то же подавал ему ленту…

— Может, выжил? — робко предположил кто-то.

— Сейчас проверим! — вымолвил Паштет, с ожесточением всаживая заступ в покорную почву.

— А день-то какой… — пробормотал Василий Павлович, рукавом утирая лоб. — Майский денёк!

Я задрал голову кверху, куда рвались сосны. Их косматые кроны не сходились, оставляя полосу ясной лазури — словно отражение заброшенной дороги. Лес помнил давний бой…

Там же, позже

Традиционный костер разгорелся после ужина. Высокое пламя, что занялось с гулом и треском, сразу додало сумеркам неясности, набавляя черноты, но на удивление мало народу скопилось у огня. Дневная теплынь всё еще грела, сдвигая холода к ночи.

Поев, я отяжелел не только телесно — душа тоже просила покою. Мои губы изогнулись в усмешке: да-а, наполеоновские планы заняться Очень Важными Делами вряд ли будут реализованы… Мне даже думать не хотелось!

Да и разве я один такой? Гибкая психика юнцов и юниц причудливо рассекала сутки на ясный день, полный горестей и хлопот — и темную пору, когда живешь не думами, а ощущениями.

Мир ассоциировался с тьмою, а война — со светом…

…Завести ДЭСку мне удалось с первого раза. Дизель мажорно затарахтел, и повсюду протаяли лампочки, строя уют своими манящими огоньками. Катая во рту Ясино угощение — барбариску, я лениво побрел, обходя лагерь дозором.

Молодой ельничек, будто высаженный к новогодним праздникам — деревце к деревцу, манил парочки, как путника — колодец в пустыне.

Тихий говор, опадавший до шепота, слышался ясно, хоть и невнятно. Да и что разбирать в амурном лепете? Все мы мямлим одно и то же, «приукрашая сотней врак одну сомнительную правду»…

Услыхав смущенное хихиканье, я вгляделся в прогал меж ёлочек, и луч лампы из-под кухонного навеса высветил спину Резника, обтянутую синей «зенитовской» футболкой — он увлеченно целовался с Пухначёвой.

Над Сёминым плечом распахнулись Маринкины глаза, и я прижал палец к губам: «Ничего не вижу. Ничего не слышу. Ничего никому не скажу».

Девичий взгляд одарил меня улыбкой, и веки безвольно опустились. А я, сдерживая молчаливое обещание, удалился на цыпочках, обходя сарай.

Впереди слева смутно очертился домик начальства. Слабый свет, задернутый занавесками, падал… Хм. Пожалуй, все-таки, не на парочку он падал, а на чету — оккупировав скамью, под окном тихонько ворковали Тыблоко и Лексеич.

И, вот честное слово, меня не потянуло насмешничать! Наоборот, я чистосердечно обрадовался за директрису. Сколько можно робинзонить одной? А развеселился я минуткой позже, заслышав далекий лай Фроськи.

«Всё, Василий Алексеевич! — улыбнуло меня. — Отныне дрессировать будут не одну лишь боксёриху, а еще и военрука! Хотя… Кто знает… Может, Татьяна Анатольевна полжизни мечтала, чтобы ее саму укротили и приручили?..»

Я тихонечко обошел щитовой домишко, держась теней, и вышел к палаткам. Откуда-то из темноты вырвался Шарик, взвизгнул, мотнув лохматой башкой, и, радостно брехая, растаял в набухавшей синеве.

Я вздохнул, чувствуя укол запоздалой тоски. А вот и одиночество пожаловало… Подкралось, выпуская из меня приятность, размывая всю прелесть вечера…

«Дожил! — кисло подумалось мне. — Псу позавидовал! Как в песне, прямо — все по парам в тишине разбрелися, только я в этот вечер…»

— Дюш… — позвали из темноты, и вся моя унылость истаяла.

«Воистину, ангельский голосок!» — заулыбался я, чувствуя, как теплый мрак вокруг зацветает пышными черными цветами.

— Тома, ты?..

— Ага…

Неслышно ступая, девушка очутилась совсем рядом, донося нежное тепло.

— Дюш… А Наташа… Она тебе, правда, очень нравится?

— Да-а… — коварно вымолвил я. — А еще мне нравятся Милен Демонжо и Брижжит Бардо!

Я не видел улыбки Тамары, но она зазвучала в ее речи, как будто вызолачивая слова:

— А я?.. Я тебе нравлюсь?

И что тут скажешь? Уловив нотку тревоги в Томином голосе, заворковал с бархатистой хрипотцей:

— Конечно, ты мне нравишься!

— Как Наташа? Или меньше?

Я ощутил, как по спине сквозанул холодок. Раньше или позже, но