Спасти СССР. Легализация - Валерий Петрович Большаков

И праздник отметили, и мое возвращение, и популярность добра молодца у красных девиц.

«Это, сын, слава! — гудел папа благодушно. — Эк за тебя взялись… Терпи!»

Терплю, батюшка… Куда ж деваться добру молодцу?

Наевшийся, отяжелевший, я удалился к себе — и содрогнулся при виде стоп, куч, груд корреспонденции. Вскрыл наугад два письма.

В одном, разрисованном цветочками, мне предлагали «вечьную дружбу» . В другом клялись в любви, скрепив признание, как штемпелем, смачным отпечатком густо напомаженных губ.

«Не-не-не! — заколотилось у меня в мыслях. — Отвечать не буду! На фиг, на фиг…»

Решив подключить к секретарскому труду наших девчонок (ну, должны же они помочь однокласснику?..), я немного унял расходившиеся нервы.

Жизнь, подрифтовав маленько, входила в свою колею.

Впереди — Большое Совещание… А завтра — в школу! И конец последней четверти, последнего года! И всё. Не светят вам, детки, летние каникулы! Тает в дымке былая безмятежность…

А, впрочем, нам еще долго повторять пройденный материал и делать работу над ошибками! Даже мне, нескладной химере. Детство отпускает неохотно, а взрослеть — тяжко…

Я до того расслабился, что даже резкий звонок телефона не вспугнул мои мысли.

— Пап, я возьму! — крикнул лениво.

— Не дай бог, опять они… — ворчливо ответил отец, поминая моих воздыхательниц.

Хмыкнув, я снял трубку.

— Алло?

Не сразу, но донёсся несмелый голос:

— Андрей? Привет… Это я, Гагарин…

[1] Victory in Europe Day — День победы в Европе, официальное название праздника для США, Великобритании и Западной Европы. Официально отмечался лишь один раз — 8 мая 1945 года.

[2] С латинского: «Вот тебе мирская слава!»

Глава 10

Четверг, 10 мая. День

Ленинград, Измайловский проспект

Опять судьба, как в дымину пьяный матрос, лихо закручивает штурвал, уводя мой утлый кораблик с курса — в мглистый туман, на оскалившиеся рифы и подлые мели…

— Ага, щас! — буркнул я с ожесточением.

Одолел последнюю ступеньку и забрался на чердак. Пахло душной пылью и застарелым пометом, а паутина, обвесившая стропила, колыхалась на сквозняке бесшумно и зловеще, как в сценах из «Вия».

Глаза привыкли к полутьме, и я огляделся. Мрачновато…

Там, где кровля западала, примыкая к наружным стенам, густели смутные тени. Они таились, забиваясь в темные углы, и, мерещилось, готовы были шарахнуться лоскутьями ночи, метнуться прочь, спасаясь даже от слабого света.

Меня так и тянуло оглянуться.

«Ага, щас…»

Насупившись, я внимательно осмотрел метки — нет, никто не касался моего схрона под массивной балкой. Оставалось вытащить шуршащую брезентовую сумку, достать пачку фиолетовых «четвертных» — и увесистый сверточек.

Торопливо сунув деньги в карман куртки, я развернул тряпицу, попахивавшую машинным маслом. Тускло блеснул потертый ствол. Моя ладонь огладила щечки рукояти, штампованные из меди и выкрашенные под вороненый металл. Слева подушечки пальцев скользили по выпуклым буквам «FB», справа выступало сочетание «ViS».

«Польский „кольт“!» — перекосился я.

Довоенная модель — из добротной легированной стали. Пять патронов в обойме… Хотя хватит и одного выстрела.

И плюс еще один — контрольный…

…Встретились мы с Гагариным у «Техноложки». Утром, как и договаривались — я нарочно выбрал время пораньше. Не опаздывать же на уроки из-за какого-то бомжа!

А «Космонавт» и впрямь опустился — небритый, опухший, весь какой-то потасканный… Заношенное серое пальто мечено грязью вразброс — на одном рукаве след ржавчины, по другому сажей мазнуло… Где-то плечом известку задел, какой-то гадостью полу закапал.

Стоптанные нечищеные ботинки… Засаленная кепка… Даже фирменные джинсы Ваня умудрился измять.

Мне стало неуютно и неприятно. Того «Ивана Венеровича Глуздева, 1953-го года рождения, с незаконченным высшим», смешного и немного трогательного фарцовщика-мечтателя, кому я помог бежать год назад, больше не существовало. Передо мной стоял совсем другой человек.

Да что одёжка-обувка! Ну, пообносился товарищ, бывает. А вот эта гаденькая усмешечка откуда? А больной, вороватый, пакостливый взгляд приблудной собачонки, что боится тебя до визга, но так и норовит цапнуть исподтишка?

— Салям алейкум… — сипло обронил Иван, будто пародируя Хмыря из «Джентльменов удачи», и прочистил горло.

— Здорово, — отделался я бурчливым приветом. — Ты чего заявился? — продолжил резко. — Было же сказано — лечь на дно, и два года не светиться!

Словесный напор никак не подействовал на моего визави. Гагарин лишь вильнул глазами, да скучно пробубнил:

— Тысчонки две нужно… Или три…

Я глумливо ухмыльнулся.

— А ключ от квартиры, где деньги лежат, тебе не нужен, Ванёк?

Иван окрысился, но его губы тотчас же смяли щербатый оскал, растягиваясь в жалкую просительную улыбочку.

— Я же по-хорошему, Андрей… — выговорил он, чуток шепелявя. — А могу и по-плохому. Стукану… кому надо… и на батю твоего, и на тебя. Не-е… — злобное торжество разжигалось во взгляде напротив, дрожа нечистой слезой. — Лучше деньгами!

Я коротко выдохнул, перебарывая и страх провала, и беспомощность перед вымогателем, и понятную брезгливость. Меня, если честно, даже обрадовала перемена в Гагарине — совесть будет сговорчивей.

— Хорошо, — вытолкнул я. — В воскресенье…

— Не! — мотнул головой Иван. — Сегодня!

Мои губы словно судорогой свело.

— Ты что думаешь, я дома валюту держу? Деньги на даче! — грубость ответа перешла в раздражение: — Ладно! Завтра! Встречаемся здесь, в это же время!

…Щелчком вставив обойму, я сунул пистолет за пояс, и резко задернул «молнию» куртки. Окончательный выбор еще не сделан. Пуля — или деньги? Завтра будет видно. А сегодня…

А сегодня надо будет найти скромную брошенную дачку в Репино, где-нибудь на отшибе… Брейнсёрфинг мне в помощь.

Сунув сумку на место, я прилежно выставил метки и поднялся, по-стариковски упираясь в колени. Усмешка скривила губы:

«Наше дело правое!»

Пятница, 11 мая. День

Карельский перешеек, Репино

Степенно гулявших отдыхающих не видать, а ударно трудящиеся