Спасти СССР. Легализация - Валерий Петрович Большаков

Не мои. Чужие. Да и неправедные…

Поезд набирал ход.

Суббота, 12 мая. Утро

Ленинград, 8-я Красноармейская улица

Здорово, что у нас шестидневка. Помнится, по малолетству я дулся на родителей — у них-то выходной в субботу, а мне опять в школу!

Но сегодня я даже рад этому «несправедливому» графику. Ох, и тошно было вчера… Черным-черно. Глядел на мир будто через темное, закопченное стекло.

Не сказать, что страдал. По крайней мере, аппетита не утратил, да и выспался. А что на душе погано… Пройдет. Всё проходит.

Разбередил совесть… Вот и щемит.

Что интересно, в прошлом году, когда я понял, что Гагариным заинтересовались серьезные дяди из ЦРУ, то, хоть и в порыве, но пришел ко вчерашнему своему выводу. Убить.

Передумал, правда. Решил просто удалить дурака, а добро, как это часто случается, обернулось злом.

Забавно…

Когда я заколол Чикатило, то переживания меня не мучали. Разве что опаска жила, не унималась. А не видел ли кто наш «танец с саблями», то бишь с клинком и лопатой? А не наследил ли я?

Но безмотивное убийство чрезвычайно сложно расследовать, и папочка с делом, как правило, ложится в стопку «висяков»…

Главное же в том, что совесть моя была тем летом спокойна. Убив Чикатило, я спас полсотни человек — женщин, мальчишек и девчонок. А вот прикончить бандоса из «Хунты» — я даже имени его не знаю! — было куда трудней. Но он же выследил меня! Всё!

Наглого отрока, обнесшего банду, убивали бы долго и с выдумкой. Даже думать не хочется, какие фантазии пришли бы в голову Горбатому, Хану или Сомосе…

И вот — Гагарин. Живи я на Диком Западе, сделал бы третью зарубку на ореховой рукоятке своего револьвера…

«Но не на скрижалях сердца, совести и прочих высоких материях! — мне удалось жестко скрутить свои рефлексии. — И хватит нюнить! Убил — и правильно сделал! Иван не оставил тебе выбора…»

Аккуратно прикрыв школьную дверь, я устремился к душной раздевалке. С пыхтением одолевая ступени, мне навстречу скакал Паштет.

— Привет, тащ командир! — радостно заорал он.

— Привет, комиссар.

Шлепнув о подставленную ладонь, я ссыпался по лестнице в гардеробную. Еще есть время, до звонка десять минут. Но лучше обождать, чем опоздать…

Тот же день, позже

Ленинград, Измайловский проспект

Громадный куст сирени напротив моего дома сквозил полупрозрачно, хотя и обрастал помаленьку зеленью, а вот бутоны еще даже не набухли. Зато я шагал, весь такой из себя, под сенью девушек в цвету.

— Ничего себе! — ахнула Яся, углядев фанаток у парадного. — И вправду дежурят!

— Думала, я вру? — моя улыбка вышла натянутой.

— Да нет… — смешалась Акчурина. — Просто не ожидала… не думала, что столько! Их там… пятеро, по-моему…

— Ну, вообще-то, у мужчин гаремный склад ума, — сладко улыбнулась Кузя, щурясь на солнце, как довольная кошка.

— Не слушай ее, Андрюша, — быстро сказала Тома, зардевшись, — это она специально!

Наташа крутанулась, омахивая портфелем в вытянутой руке.

— Ну, а как же, Томочка? — рассмеялась она. — Конечно, специально! И во-он те девчонки у парадного тоже тут специально, чтобы охмурить твоего Андрюшу!

— Да ладно вам, — заворчал я миролюбиво. — Лучше, это… Идем на прорыв!

— Надо было еще плакат нарисовать, — не унималась Кузя, — «Руки прочь от Дюши!»

Томочка захихикала, а Ясмина громко прыснула. А тут и мои неофитки явились — не стали теснится в парадном, а высыпали на улицу, беря в окружение и голосисто щебеча:

— Андрей, привет!

— Андрюша, ты вот тут, на журнале, расписался вчера… А напиши еще: «Галине Б.» Ну, пожа-алуйста!

— И мне! И мне! Вот здесь!

— Ну, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Иные поклонницы глядели с неприязнью на поджатые губки Тамары с Ясей, на дерзкую улыбочку Кузи, принимая одноклассниц за моих избранниц, и их свеженькие личики, крепенькие, как зеленые яблочки, наливались спелым румянцем.

«Завидовать дурно!» — подумал я злорадно.

И вот, расточив противниц, передовой отряд 10-го «А» вырвался к лестнице.

— Да-а… — хихикнула Наташа. — Кипучая у тебя жизнь!

— Смешно тебе… — буркнул я. — Так они ж еще и звонят постоянно! И дышат в трубку… Или сразу в любви признаются!

— Поняла, Тома? — молвила Кузя. — Срочно принимай меры!

Наклонившись, она что-то быстро нашептала на ушко Мелкой.

— Дура, что ли… — вытолкнула Тома затрудненно, и удушливо покраснела.

— Да я серьезно!

— Девочки, не ругайтесь! — строго сказала Яся, хотя уголки ее губ подрагивали, срываясь в улыбку.

Дипломатично не вмешиваясь в девичьи разборки, я своим ключом отпер дверь, гадая, дома ли родители. В прихожей у трюмо стояла мама в марокканском халате и расчесывала влажные волосы.

— Здравствуйте! — мажорно заулыбалась Тома.

— Здравствуй, Томочка! — обрадовалась мама. — О, Ясенька! А…

— Наташа, — Кузя потупила свои глазки бесстыжие.

— Здравствуй, Наташа!

— Девчонки помогут мне на письма отвечать, — торопливо объяснял я. — Одному… сама же видела… не успеваю!

— Надо же помочь товарищу, — мило улыбнулась Наташа. — Подтянем неуспевающего!

— Подтягивайте, помощницы! — рассмеялась мама. — Нам уже обещали номер телефона поменять, а то даже ночью звонят! Ох, тапочек на всех не хватит… — захлопотала она, роясь в шкафчике. — Томочка, тебе, может, мои старые шлепанцы дать?

— Ой, конечно! — прозвенела фройляйн Гессау-Эберлейн. — Они мягкие такие, помню…

Поймав значительный Кузин взгляд, я опустил глаза, как стыдливый монашек, и неуклюже развернулся.

— Пойдемте, покажу фронт работ…

Бодро шаркая, девушки в тапочках продефилировали в мою комнату. Увидав два пухлых мешка с письмами, помощницы зависли.

— Ох, ничего себе… — выдохнула Яся. Присев на корточки, она запустила руки в мешок, ошеломленно перебирая шелестевшие конверты.

— Сколько их тут… — впечатлилась Тома, опускаясь рядом.

— Значит, так, — деловито сказала Кузя. — Которые без обратного адреса — в мусор! И… Так… Дюш, нужны ножницы! Лучше парочку ножниц…

Я обернулся мигом, и