Спасти СССР. Легализация - Валерий Петрович Большаков

— Ага! Видите? Какая-то Даша вложила конверт с обратным адресом. Такие складываем отдельно…

— А у меня — вот… — Яся смущенно протянула листок с отпечатком густо накрашенных губ.

— Эти — в мусор. Андрюша! Конверты, бумага, ручки?

Я лихо козырнул и понесся исполнять приказ…

Там же, позже

За два часа девушки расправились с мешком посланий, и накатали сотню писем, если не больше. Я тоже трудился в нашей приятной компании, строча одинаковые ответы, вежливые и короткие, как отказ.

Рядом, забравшись на стул с ногами, корпела Тома, от усердия высунув розовый кончик языка. Яся сидела напротив, старательно отписывая, а Кузя безжалостно потрошила конверты.

Претенденткам на мое сердце доставались от нее весьма хлесткие характеристики: «Откуда, откуда? Ага, Котельниково… Дура полная, деревенская! Новосибирск… А это у нас дура городская. Еще и фотку вложила — годится на доску „Их разыскивает милиция“… О, цветочек из гербария! Мило. Еще б грибов сушеных прислала, дура…»

И за весь этот прекрасный день я не разу не вспомнил о вчерашнем. Мелькали иногда в памяти обрывки цвета дыма и пламени, мелькали и таяли. Хорошо!

В шестом часу Яся с Кузей взяли паузу и удалились на кухню. Вскоре там загулял оживленный разговор, а я, пользуясь случаем, склонился к Томе.

— А что тебе Кузя наговорила? — шепнул я, заранее улыбаясь.

Девушка опустила голову, и застенчиво хихикнула.

— Не скажу! Мне стыдно…

Я не утерпел, и легонько притиснул ее. Тома мигом бросила ручку и порывисто обняла меня, прижалась доверчиво, ласковая-ласковая…

Блаженные минуты невинной близости! Вроде, и губы сохнут, и пульс частит, и рукам воля дана, а ты замираешь, и готов вечность высидеть в неудобной позе, лишь бы ощущать, что вас — двое…

— Андрюша… — сконфуженно позвала мама. Она мялась в дверях, теребя «вафельное» полотенце. — Томочка… Пойдемте ужинать, у нас всё готово…

Воскресенье, 13 мая. День

Ленинград, Инженерная улица

В мае Михайловский сад прозрачен и светел, в нем еще нет потайных уголков, где можно укрыться от любопытных взглядов. Листья на могучих деревьях уже распустились, но зелень их робка и скромна, лишь от голых стволов вытягиваются тени.

И этим обилием солнца пользуется молодая трава — она словно спешит вырасти и загустеть, пока буйная листва не застила небесный свет.

Синтия прошлась по аллее, оглядывая обширный луг, но так и не высмотрела своего «вербовщика». Неторопливо шагая к скамье, откуда лучше всего был виден старинный дуб, она вздрогнула, услыхав за спиной знакомый ироничный голос, выговоривший с ужасным акцентом:

— How do you do, miss Folk?

Вице-консул с достоинством развернулась. Чекист — сухопарый, чернявый и лукавый — вырядился в потертые джинсы, а поверх бледно-голубой фланелевой рубашки накинул пижонскую желтую курточку из хорошо выделанной кожи. Образ вышел явно нездешний, и сбивал с толку.

— I’m fine, thankyou, — чопорно ответила Синти. — And you?

— So-so, — кагэбэшник неопределенно повертел кистью и перешел на родную речь: — Позвольте представиться: Георгий. Можете звать меня Джорджем!

— О, нет! Только не Джордж!

— Согласен, — ухмыльнулся чекист, и сделал широкий жест, поводя рукой в сторону скамьи: — Прошу!

Церемонно присев, Фолк ошиблась, предугадывая дальнейшее поведение Георгия — тот не развалился, закидывая ногу за ногу, а спокойно устроился, облокотившись на скругленную спинку из крашенных реек.

— А вы знаете, как в ЦРУ называли Ленинградский феномен? — сбивчиво выговорила Синти, зорко следя за взглядом русского. И обрадовалась, увидав в его глазах смятение и растерянность.

— Э-э… Я не совсем… — затянул Георгий.

Ощущая нечаянное превосходство, вице-консул коварно усмехнулась.

— Да ладно! Я имею в виду предиктора. Или человека из будущего — была и такая версия. Мы окрестили его «Источником», а нынче нам утвердили иное название — «Слон»! Говорят, сам Фрэнк Карлуччи переименовал тему…

Было похоже, что чекист лихорадочно соображает, как же ему реагировать, и это доставило Синтии массу удовольствия.

— М-м-м… — замычал офицер КГБ. — Так я не понял, Синти… Вы что, согласны сотрудничать с нами?

Отыскав верную, как ему показалось, линию поведения, он вернул обычную самоуверенность.

— А давайте не будем спешить? — мягко улыбнулась Фолк. — Можно же просто так посидеть, потолковать о том, о сём… Зачем обязательно заводить толстые досье и плодить прочие формальности? Видите же, я уже выболтала один из секретов! Хотите еще? Пожалуйста! Со дня на день в Ленинград прилетит новый генеральный консул, Майкл Гривский.

— Спасибо, Синти, — отзеркалил ее улыбку Георгий, — но нам это известно.

— Да? А то, что Гривский — разведчик, и был сотрудником советского отдела ЦРУ,[1] — запальчиво выговорила Синтия, — вам тоже известно?

— Были такие слухи, — затянул чекист.

— Фу! Как с вами скучно, Георгий! — вице-консул капризно скривила губы, немного жеманясь.

— А что вы хотите, Синти, на первом-то свидании? — легко рассмеялся русский. — Вот, если мы оформим наши отношения… заведем толстое досье… вот тогда мы оба станем гораздо более откровенны. Не правда ли?

— Я подумаю над вашим непристойным предложением, — манерно улыбнулась Фолк.

[1] КГБ это стало известно еще в 1975 году.

Глава 11

Понедельник, 14 мая. Утро

Ленинград, улица Гастелло

У Эфраима Шамира отсутствовали особые приметы — он сам был большой, очень большой приметой. Чуть ли не двух метров росту, с широченными покатыми плечами, шея на которых почти не выделялась, прячась за тремя подбородками, Шамир больше всего напоминал гигантский колобок. Даже громадного размера ножищи, могучие, но короткие, и мускулистые лапищи не исправляли это впечатление.

«Да-а… Не завести мне любовницу… — шутил он, уныло вздыхая и отводя зоркие глаза. — В шкафу не спрячусь — не влезу!»

Правда, все, кто встречал Эфраима на улицах, не отличались наблюдательностью. А ведь могли бы заметить, что его огромное брюхо не колышется студенисто и дрябло, как у всякого толстяка, да