Спасти СССР. Легализация - Валерий Петрович Большаков

— Сегодня, в преддверии Дня Победы, на мемориальном кладбище в деревне Цемена состоялось торжественное захоронение тридцати четырех неизвестных солдат, бойцов Красной Армии, погибших в далеком сорок втором году… Прокомментировать это событие мы попросили Андрея Соколова, лидера всесоюзного поискового движения.

Мохнатый микрофон сдвинулся ко мне, замер, покачиваясь у моих сжатых губ. И что сказать? И как?

«Соответствуй!» — мелькнуло в голове.

— Ну, то, что я затеял первую поисковую экспедицию, еще не делает меня лидером, — скользящая улыбка сопроводила мои слова. — И вы не совсем правы, назвав павших бойцов неизвестными. Одного из них мы знаем точно — это старший лейтенант Басыр Рахимов. Он был летчиком — и пал смертью храбрых в здешних местах. На груди у нескольких погибших героев, там, где когда-то была гимнастерка, мы обнаружили их документы. Очень надеюсь, что девушки из нашего клуба, поднаторевшие в сложном ремесле реставрации… Яся Акчурина… Марина Пухначёва… Тома Гессау-Эберляйн… Ира Родина… Что они смогут узнать, как звали хотя бы нескольких солдат, ныне неизвестных. Вообще, наша задача как раз в этом и состоит — вернуть из небытия имена тех, кто не успел начертать их на колоннах рейхстага! Те, кто погибли за нас, не должны быть забыты! Только не стоит думать, что я, что мы все здесь — этакие гонимые, непонятые чудаки, доказывающие свою правоту! Нет. Да вы сами подумайте — ну, как бы мы всё это организовали? Как бы выстроили лагерь? А саперов откуда зазывать? А захоронить, по сути, целый взвод — легко ли? Именно поэтому с нами вместе завотделом ленинградского горкома партии Вадим Антонович Афанасьев, а также инструктор горкома Варвара Ивановна Танева…

Досталось всем. Бородатый Димон снял и важного дядю Вадима, и наших мило красневших девчонок, и даже селян — щуплые, жилистые мужички пыжились, а на их старомодных, потертых пиджаках светились капельками крови ордена Красной Звезды…

…А вокруг зацветала весна! Бесконечное, одно на всех, синее небо изливало свет и тепло. И земля, еще сырая, стылая в глубине, отвечала взаимностью — ее угрюмая не паханная чернота всё явней пушилась свежей юной зеленью. Даже могилы покрывались цветеньем, равняя отнятые жизни с вечностью.

Среда, 9 мая. День

Ленинград, Измайловский проспект

До дому я еле доплелся — ноги гудели. С самого раннего утра — беготня!

В школьный музей завезти парочку тяжеленных ящиков, полных ржавых реликвий отгремевших битв… Отчитаться в горкоме, пройдя целый квест по высоким кабинетам… Заехать в клуб… Завезти сонно лупавшую Мэри в «Асторию»…

Зато как мы прошли на параде! Всем отрядом промаршировали! Левой, левой…

Поправив лямку полупустого рюкзачка, я свернул к родному дому. Всё наше экспедиционное бытие — больше недели в лесу, в полном отрыве от цивилизации, — придало городским проспектам странную нереальность. Я как бы заново свыкался с той обычной жизнью, которую вёл прежде, возвращался к полузабытым хлопотам и суете.

Наверное, геологи лучше всего поймут меня. У них год делится поровну между походами в театр или в магазин — и странствиями по лесам, по горам, по пустыням…

Не знаю, возможно, разведка недр где-нибудь в дремучей тайге и доставляет им удовольствие, по крайней мере, удовлетворение, но радость приносится иным — возвращением домой.

У дверей парадного вились девчонки. Завидев меня, они радостно взвизгнули и скрылись за хлопнувшей створкой. А я вошел следом…

— И-и-и! Андрей! Привет, привет, привет! Я — Инна! А меня Лида зовут! Андрей! А можно просто Дюша? Дюша! Дюша! А вот тут… Соколов, да? А вот… Распишись, ладно? Ой, и мне! Мне! И мне тоже! Дюшенька! Ты такой симпатичный… Хи-хи-хи! Дюша Соколов!

Я ошалел, угодив в настоящую засаду. Девчонки — шестеро их было или семеро — окружили меня, тиская, мутузя, щупая и щипая.

Накрашенные губки и белые зубки, подведенные глазки — синие, карие, черные… Завитые кудри цвета золотистой соломы, русые челки, шатенистые обрезы модного каре… И запахи, запахи, запахи!

Домашний, немного даже наивный накат крапивного шампуня или «Детского» мыла мешался с тяжелым запахом парфюмов, зависая душным облаком, что кружило, дурило голову, лишая сил.

Я трепыхнулся, но попытку к бегству не засчитали — девушки, смеясь, сплотились и зажали меня в углу, около почтовых ящиков, а десяток гладких ручек затряс журналами «Смена» с моим портретом на обложке.

Кто-то, звонко щебеча, вложил фломастер в мои пальцы, и я стал раздавать автографы — теплилась надежда, что после этого меня отпустят.

А девчонки толклись и толклись, расстреливая глазками в упор.

— Ой, спасибо, спасибо! Спасибо, Дюша! Дю-ша! Дю-ша! Хи-хи-хи! Дю-ша!

Скандируя мое имя, часть поклонниц отступила, и я смог прорваться к лестнице.

«Соответствуй, Дюшенька!» — съязвил внутренний голос.

Мне хватило воли обернуться и помахать рукой самым верным фанаткам, отчего их энтузиазм и вовсе сдетонировал, наполняя гулкое парадное восторженным криком.

Но я уже был недосягаем, задом взбираясь по ступенькам и натужно, сладко, масляно улыбаясь в манере поп-звезды, утомленной перелетом из Парижа в Нью-Йорк. Ecce gloria tua![2]

Совершенно измотанный, я ввалился в такую милую, в такую тихую и неприступную квартиру — и быстренько притянул за собою дверь. Ободряюще щелкнул замок.

Разжав пальцы, я уронил на пол худой рюкзак, и зачем-то пригладил волосы. Дома…

Часто шлепая тапками, выбежала мама, закутанная в расшитый марокканский халат.

— Андрюшенька! — она легонько обняла меня, как будто разумея, что я только что пережил; засмеялась негромко: — Ну, как? Испытал?

— Ужас какой-то… — честно сказал я, хоть и смутился немного. — И давно они тут… дежурят?

— А с Первого мая! Сначала в дверь звонили, но папа твой живо их отвадил… Ну-ка… — мама вытащила платочек и стерла следы помады с моей щеки. — Ничего, сынуля! Прорвемся, да?

— Приспособлюсь, мам, — улыбнулся я через силу. — Просто они врасплох застали…

— Андрюшенька-а… — ласково затянулся ответ. — Это ты еще писем не видел! Мешка два пришло — вон, в комнате лежат…

— Го-осподи! — со стоном вырвалось у меня.

Захихикав совершенно по-девчоночьи, мама повела свое чадо на кухню.

— Пойдем, лучше накормлю тебя…

Там же, позже

Час спустя пришел