Чернокнижник с Сухаревой Башни - Сергей Благонравов

Горячая волна подкатила к горлу. Чужой стыд и моя собственная ярость сплелись в тугой узел.

— Гнилые ветви, князь, — мой голос стал тише, но каждое слово прозвучало жестко, — иногда оказываются крепче гнилого ядра. И если вы намекаете, что присутствие здесь моей сестры — ошибка, то ошибаетесь вдвойне. Она — честь этого рода. А не разменная монета в чужих расчетах.

Карамышев налился холодной краской. Он отпустил руку Маши и сделал шаг ко мне, нависая всей своей тушей.

— Вы позволяете себе слишком много, мальчик, — прошипел он так, чтобы слышали только мы. — Ваше мнение здесь ничего не стоит. Вы — клеймо. И я не позволю, чтобы это клеймо поставили и на неё. — Он кивнул в сторону Маши. — Если у вас осталась хоть капля благородства, вы сами исчезнете. Или вас заставят.

Я встретил его взгляд, не отводя глаз.

— Попробуйте заставить, — сказал я спокойно. — Только будьте готовы к ответу. Не словесному.

Тишина вокруг стала звенящей. Карамышев медленно выпрямился, его рука дрогнула у бедра, где при старинном камзоле мог бы висеть церемониальный кинжал или перчатка для вызова.

— Вы что же… предлагаете… — начал он с ледяной яростью.

— Довольно.

Голос, низкий и исполосованный трещинами, как старое дерево, разрезал напряжение. Из толпы вышел князь Игорь Владимирович. Он казался ещё более сгорбленным под тяжестью парадного мундира, но его взгляд, уставший и пустой всего час назад, теперь был подобен двум щепкам льда.

Он остановился, между нами, его спиной ко мне, лицом — к Карамышеву.

— Князь Дмитрий, — произнес отец безо всякой почтительности, лишь констатируя факт. — Вы — гость в моем доме. В доме Загорских. Здесь не место для… выяснения отношений в такой форме.

Карамышев, на секунду опешив, быстро взял себя в руки. Его лицо снова приняло выражение высокомерной учтивости, но в глазах плескалась злоба.

— Князь Игорь, я лишь указывал на очевидное. Ради блага вашего же рода и будущего княжны Марии…

— Будущее моей дочери и честь моего рода, — отец перебил его, не повышая тона, — это моя забота. И решать это буду я. В своё время. И со своими.

Он не обернулся ко мне, не посмотрел. Но каждое слово било не только по Карамышеву.

Наступила тяжёлая пауза. Карамышев смерил отца взглядом, потом бросил его на меня поверх его плеча. В его взгляде читалась ясная мысль: «Тебе повезло. Но мы еще встретимся».

— Как вам будет угодно, князь, — наконец произнёс он, делая театральный полупоклон. — Я, разумеется, уважаю ваше право… на семейные дела. Обсудим всё в более подходящей обстановке. С главой семьи.

Он бросил последний, обещающий взгляд на побледневшую Машу, кивнул Кире и, развернувшись, пошёл прочь, расталкивая гостей плечом.

Отец смотрел ему в спину, неподвижный. Затем повернулся, и этот поворот дался ему с такой тяжестью, словно он ворочал каменную глыбу. Его взгляд коснулся моего лица — ни гнева, ни одобрения. Только безграничная усталость.

— Иди отсюда, Алексей, — тихо сказал он. — Пока не натворил дел.

Он не стал ждать ответа, отвернулся и растворился в толпе. Я остался стоять, чувствуя на себе два взгляда: сестры — полный слёз и страха, и Киры Мещерской — холодный и испытующий, как лезвие.

Несколько минут спустя дворецкий мягко коснулся моего локтя: «Князь Игорь Владимирович просит вас в кабинет».

Кабинет отца. Сейчас.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только щелчком защелки. Спертый воздух был наэлектризован холодной яростью. Отец стоял у камина спиной, его огромная тень колыхалась на стене.

— Подойди.

Его голос был тихим, почти ровным. От этого стало только хуже. Я сделал несколько шагов, остановившись в центре ковра.

Он повернулся. Апатия, в которой он пребывал ещё недавно, испарилась. Её место заняло что-то худшее — сконцентрированный, вымороженный гнев. Его глаза, обычно потухшие, горели теперь бледным, безжизненным огнём, как пламя над спиртовкой.

— Объясни, — сказал он, не повышая голоса. — Объясни мне, в какой вселенной твоё… выступление, твоё детское рыцарство, может считаться хоть сколь-нибудь разумным? Ты знал, для чего этот бал. Ты знал, что Карамышев — не просто гость.

Он сделал паузу, будто ожидая, что я начну лепетать оправдания. Я молчал.

— Он — наш последний шанс! — его голос сорвался, как хлыст. — Его деньги, связи, вес! Брак с Машей — это отсрочка, защита, шанс выжить! А ты своим детским геройством чуть не погубил всё!

Он тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки.

— Я не оправдываюсь, — сказал я наконец. Голос звучал спокойно, отчётливо. Слишком спокойно для него. Он замолчал, удивлённый.

— Отлично. Тогда, может быть, ты предложишь альтернативу? Кроме как сгинуть в своих подземельях, играя в мага?

— Предлагаю, — я не отвёл взгляда. — Выдайте Машу за Карамышева сейчас — и вы не спасете род. Вы его похороните. Окончательно.

Отец фыркнул, но я продолжил, не давая ему вставить слово.

— Вы отдадите дочь в руки человека, который с первого взгляда видит в нас не союзников, а добычу. Неудачников, которых можно купить. Который позволит себе говорить то, что он говорил, в нашем доме. Этот брак навсегда закрепит за нами статус просителей, должников, отдавших последнее ценное. Вы думаете, он будет уважать Машу? Или нас? Он будет владеть нами.

— А лучше пусть она гниёт в нищете? В монастыре? — скрипя зубами, спросил отец.

— Дайте мне год, — сказал я твердо. — Один год отсрочки. Не за счёт её будущего. За счёт моего.

Отец смотрел на меня, будто видел впервые. Гнев в его глазах сменился ошеломлённым недоверием.

— Год? Что ты можешь сделать за год? Проковырять ещё больше дыр в каменной глуши? Накопать синих камушков на новое платье?

— За год я найду способ поправить положение семьи, — мои слова падали в тишину, как камни. — Не через выгодный брак, как торгаши. Через восстановление чести. И ресурсов.

— Бред! — он отрезал, с силой ударив ладонью по столешнице. — Ты живёшь в сказках! Чести не существует! Существуют договоры, обязательства и цифры в долговых книгах! Твоя «честь» погубила Льва и довела нас до этого!

Имя брата повисло в воздухе, тяжёлое и острое. Я не дрогнул.

— Чести не стало, когда погиб Лев, — согласился я. — И не только из-за артефакта. Его убрали. Целенаправленно.

Отец замер. Всё его тело напряглось, будто он готовился к удару.

— Что… что ты несешь?

— «Гром Небес» не потерялся в суматохе. Его похитили. Вся миссия была подстроена. А я… — я сделал короткую паузу, — я стал идеальным козлом отпущения. Трусом, выжившим чудом. На которого можно списать