Чернокнижник с Сухаревой Башни - Сергей Благонравов

Я вгляделся в символы. Глаза сначала скользили по линиям бессмысленно, но потом — как будто щёлкнуло. Это была не магическая формула в привычном понимании. Это была… принципиальная схема. Алгоритм.

Я медленно провёл пальцем по одному из узоров. Внутри ничего не зажглось, но в кончиках пальцев снова зачесалось — знакомое, почти статическое ощущение. Только теперь оно было не слепым, не интуитивным. Оно было… направленным.

«Семя для Нового древа магии» …

Всё теперь складывалось в единую, пугающую и гениальную картину. Яков Брюс знал. Он смотрел дальше своего века, видел не просто вечного слугу для Империи, а нечто большее. Его «Камера Перерождения» была попыткой не просто обмануть смерть, а перезагрузить саму природу магии, изменить её правила. И найденные мной знания — наследие волхвов — были ключом не к грубой силе, не к накоплению манны или созданию артефактов. Это был ключ к самой сути магии. Способ стать не потребителем, отбирающим у мира ресурсы, а частью системы. Живым узлом в её сети.

Эту систему нельзя было завоевать или украсть. Её можно было только понять.

А понимание сложных систем… Это и была моя профессия.

Я осторожно сложил хрупкий пергамент, прикрыл потёртую кожаную обложку блокнота. Боль от ударов в амстердамском переулке ещё ныла в боку, пульсировала в висках, но теперь она отступила, стала просто фоновым шумом. Гораздо ярче горело внутри — холодное, ясное пламя любопытства и решимости.

Впереди, за темным стеклом, лежал долгий путь до Березова. Потом — снова каменные своды родового подземелья. Но теперь это была не просто убежище или тренировочная яма. Это была лаборатория. Меня ждала работа по расшифровке и по тончайшей настройке собственного восприятия. По выращиванию того самого «семени для Нового древа», о котором пророчески написал Брюс.

Уголки губ сами потянулись вверх в темноте салона.

Высадка в Березово, пробежка по заросшему двору, скрип тяжёлой двери — всё это промелькнуло как в тумане. Почти не отдыхая, я спустился в подземелье. Мне не терпелось проверить догадки на практике.

И вот я сидел перед ним. Перед этим чёртовым камнем. Гранитный валун, поросший сияющим мхом, холодный и немой, как гробница. «Слушание камня» — первое упражнение из «прописи» волхвов. Ещё вчера это казалось мне абстрактной, почти бесполезной медитацией.

— Ваше сиятельство, — Прохор, сидя на ящике у входа в зал, точил рогатину. — Вы пятый час на него смотрите. Может, поедим? Или крыс поколотим, для разминки?

— Молчи, Прохор. Я слушаю.

— Камень слушаете. Понятно, — он хмыкнул, но замолчал.

Я положил ладони на шершавую поверхность. Холод. Тишина. Собственное раздражение. Час. Два. Никакой «пульсации». Одна сплошная тупая немота.

— Ладно, — я встал, отряхнулся. — Идиотская затея. Это не магия, это медитация для идиотов.

И тут, отрывая ладонь, я задел выступ. Небольшой, острый. И вдруг — ощущение. Словно удар от статического тока. Он длился доли секунды и исчез.

Я замер.

— Что? — спросил Прохор, заметив мое выражение.

— Он… ответил, — пробормотал я. — Я что-то почувствовал.

С того дня всё изменилось.

«Дыхание мха» оказалось самым наглядным. Мы сидели с Прохором перед стеной, усыпанной синими кристалликами-пылинками.

— Видишь, как они светятся? — я показал. — Сейчас они на пике. Теперь смотри.

Я сделал глубокий, медленный вдох, растянув его на десять секунд. И сосредоточился на этих крошечных огоньках. Представил, как свет вместе с воздухом втягивается в меня.

Свечение дрогнуло. Померкло. Прямо в такт моему вдоху.

— Чёрт побери… — прошептал Прохор, откровенно впечатлённый. — Это вы так сделали?

— Не я. Это… ритм. Мир дышит, Прохор. Надо просто дышать с ним в такт.

Я заставил его попробовать. Он пыхтел, краснел, кривился.

— Ничего не выходит! Я просто задыхаюсь!

— Перестань напрягаться! Ты не груз тащишь, ты… слушаешь музыку. Очень-очень медленную. Расслабься.

Он закрыл глаза, откинулся спиной к камню. Минута, другая. И вдруг свечение перед ним тоже едва заметно — но заметно! — пошло на спад, совпав с его выдохом. Он открыл глаза, увидел это и ахнул, сбив ритм. Свет тут же вернулся в норму.

— Получилось! — его лицо расплылось в восторженной ухмылке.

— Получилось, — кивнул я. — Ты понял. Это не сила. Это чувство.

Потом была «Вода». Застойная лужа в дальнем гроте. Я водил пальцем в сантиметре над тёмной гладью, пытаясь «нарисовать» круг.

— Выглядит как будто вы… гипнотизируете лужу, ваше сиятельство, — заметил Прохор, наблюдая с каменным выражением лица.

— Молчи и учись.

На третий день вода под моим воображаемым кругом дрогнула. Не просто рябь — она начала медленно, лениво закручиваться. Словно невидимая ложка её помешивала. Сердце у меня екнуло. Вот оно — закономерность.

Именно тогда я достал блокнот и перечитал примечания Брюса между строк. И нашёл там то, от чего кровь стыла в жилах. Неуклюжий, сжатый почерк учёного:

«Западная школа «внутренней маны» — не естественный путь. Искусственная селекция. В стародавние времена любой пахарь, чувствуя ритм земли, мог попросить дождя. Любая повитуха, настроившись на дыхание мира, могла облегчить роды. Это было… опасно для порядка. Магию сделали элитарной. Замкнули внутрь тела. Сделали наследственным даром, который можно контролировать, чистить кровь, вести родословные. Они не усилили магию. Они еёоградилиот большинства. Превратили живой поток в частный бассейн.»

Я прочёл это вслух Прохору. Он молча слушал, точа нож, но рука его замедлилась.

— Значит… у меня… тоже могло бы что-то быть? — спросил он тихо.

— Не «могло бы», — сказал я. — Есть. Ты уже чувствуешь дыхание мха. Это и есть начало. Просто тебя с детства учили, что магия — это не для тебя. Что это удел благородных. Это ложь, Прохор. Ложь, скреплённая веками.

Его глаза горели в полумраке. Не обидой, а яростным, жадным пониманием.

Практика пошла иначе. Хочешь научиться — начни учить. Мы устроили полигон в зале с костями. Я взял горсть синей кристаллической крошки.

— Смотри, — сказал я. — Старая школа: сжать в кулаке, вложить желание, выстрелить. Тратишь силы, кристалл лопается от стресса. — Я так и сделал. Из кулака хлопнула синяя вспышка, оставившая на каменной глыбе смутный опалённый след. Крошка обратилась в пыль. Я почувствовал лёгкую головную боль. — Видишь? Насилие. Неэффективно.

— А как надо? — Прохор смотрел, как ученик на фокусника.

— А вот как, — я взял ещё одну щепотку, зажал в ладони и прислушался. К холодной, чуть вибрирующей песне кристалла. Поймал её ритм. Он был как тиканье маятниковых часов. И в момент между двумя «тиками», в самую глубь этой микропаузы, я вложил мысленный образ: удар. точечный. туда. И просто… указал свободной рукой на глыбу.

Раздался резкий, сухой ЩЁЛЧОК, как