Дом номер тридцать - Екатерина Евгеньевна Алешина

– Что это? – испуганно спросила она.

– Ща посмотрю. Кажется, звук с балкона.

Никита поднялся, раскрыл балконную дверь и выдохнул:

– А, это ты. Как сюда забрался-то?

Через пару секунд парень уже держал на руках чёрного уродливого кота. Лера с омерзением смотрела на животное, вспоминая, как утром эта мохнатая тварь облизывала её.

– Что, выставить его отсюда? – понимающе спросил Никита.

– Да, пожалуйста.

– Ладно, приятель, сегодня не твой день, – пробормотал парень, выпустив кота в коридор и захлопнув дверь.

Фильм оказался действительно смешным. Вскоре Лера совсем успокоилась и даже забыла о тревогах дня. Никита придвигался всё ближе и ближе. Лера сама не заметила, как её голова оказалась на плече парня. Было уютно и спокойно, а главное, нормально: ничего сверхъестественного или странного.

Торшер на высокой ножке создавал медовые тени. Подушка обволакивала мягкой периной. От Никиты приятно пахло. Лере вдруг захотелось прижаться к нему всем телом, поцеловать. А тот как ни в чём не бывало смотрел в экран и будто ничего не замечал. Лера рассудила, что сейчас неподходящий момент, чтобы брать на себя инициативу. Она поудобнее прижалась к Никите, постаралась сосредоточиться на фильме. Сюжет ускользал, превращаясь в туманную дымку. Леру постепенно охватывала дрёма. Пригревшись под боком у парня, она проваливалась в сон. Перед самым погружением в мир грёз Лера подумала: «Похоже, никуда я не уеду, слишком хорошо рядом с ним».

Глава 12

После того как белобрысый выставил его, Игемон так и остался у запертой двери. Он выжидал, размышляя о прошлом и грядущем. Ужасно хотелось крови, не капли, а так, чтобы пить досыта. «У девчонки она сладкая».

Чесалась проклятая кошачья шкура. «Угораздило же принять столь непотребный облик», – думал Игемон, старательно вылизывая клочковатую шерсть.

Его мучил голод и вместе с тем восторг от предстоящего пиршества и веселья. Игемон не сомневался: теперь девчонка не уедет. Когда он оказался здесь, то был растерян. Привлечённый манящей тёмной силой, Игемон пробудился от долгого забытья. Ему потребовалось время, чтобы разобраться, что к чему. А теперь он ждал, когда душа, державшая тьму в узде, навсегда покинет мир живых. Бледной тенью она бродила у места своего последнего пристанища, но близился девятый день, дух женщины слабел и истлевал. Впрочем, Игемону было безразлично, вырвется ли тьма наружу, погубит ли живых, он жаждал лишь своей наживы: крови и зрелищ. «Я получу одно или другое, а может быть, всё вместе».

Скрипнули половицы. За поворотом коридора послышались шаркающие шаги. Загорелся неестественный жёлтый свет под потолком.

– Ой, это ты, мохнатый? – прозвучал старческий голос. – Идём, я тебе молочка налью.

Игемон поморщился и зашипел, когда старушка протянула к нему руку.

– Напугался, бедненький? – Старушка прислушалась, а после прошептала ворчливо: – Закрылись, свет выключили. Чего это они там делают? Ну и нравы нынче, срамота.

Женщина побрела обратно. Игемон решил всё-таки последовать за ней. В комнате с едой пахло сырым мясом. Ему это понравилось. Сладковато-кислый аромат вызвал жгучее желание утолить кровавую жажду.

– Ой, профурсетка! Кофем он её угостил, а она к нему в койку. Бабкин труп, считай, ещё не остыл… – ворчала себе под нос старушка.

Игемон втягивал носом воздух и облизывался.

– Сейчас, сейчас, – приговаривала женщина, роясь в железном шкафу. – Вот те на, молока-то нет. Ладно, у Зои возьму. – Она открыла соседний железный шкаф.

Игемон потянулся всем телом, готовясь сбросить кошачью шкуру. Его демоническое естество требовало выхода.

В комнате запахло палёным, замигал электрический свет под потолком. Воздух будто сгустился.

Старушка обернулась. Коробка молока выпала у неё из рук, морщинистое лицо исказилось от ужаса, крик застрял в горле. Женщина лишь раскрывала рот, как рыба, выброшенная на берег, и пятилась. Молоко белой лужицей разлилось по дощатому полу.

Игемон надвигался на жертву. Демон не вошёл в полную силу, но ждать не было мочи.

Ноги старушки скользнули по влажному полу, она нелепо замахала руками, начала заваливаться назад. В попытке удержать равновесие схватилась за раскрытую дверцу. Та подалась в сторону, и женщина со всего маху приложилась затылком о металлический угол холодильника.

Игемон наблюдал за этим действом с чувством некоторого огорчения. «Людишки нынче не те, – думал он. – Даже делать ничего не пришлось».

Глава 13

У Настасьи звенело в ушах. Она слышала собственный крик и визг девочки. Инстинктивно девушка опрокинула столик. Зеркала посыпались на пол, разлетаясь осколками. Подсвечник перевернулся, пламя свечи ужасающе вспыхнуло. От адского всполоха занялся огнём балдахин кровати. Пламя быстро поползло вверх. В воздухе витала неестественная чёрная гарь. Портьеры взвивались до потолка, оконные рамы надрывно скрежетали.

Настасья в ужасе бросилась к кровати, стащила покрывало и принялась тушить огонь. Сердце её колотилось так, что перед глазами плясали тёмные точки. Руки тряслись и не слушались. Пламя будто взбесилось. Огонь неистово полыхал, охватывая всё большие участки ткани.

В комнату ворвался Андрей Андреевич, окинул ошалелым взглядом происходящее, увидел разбитые зеркала, дочь и пламя, охватившее балдахин.

– Что я наделал?! – вырвалось у него.

Он мешкал несколько секунд, а потом принялся помогать Настасье.

Девушка запоздало удивилась восклицанию хозяина дома. Но размышлять было некогда, огонь не унимался.

На крики прибежала Агашка, ойкнула, скрылась в дверном проёме, а после вернулась с тазом воды. Подоспели остальные слуги.

В царящей суете все на время позабыли о Нине. Настасья, обжигая руки, боролась с пламенем.

Последней подоспела Елизавета Ивановна, растрёпанная, в халате. Она спешно вывела дочь из комнаты.

Общими усилиями огонь потушили. Большей частью пострадала лишь кровать да закоптился потолок.

Настасья с ужасом думала о том, как будет объясняться. Она сама не понимала, что произошло. Случившееся пугало до жути. «Было ли это реальным или только пригрезилось в кошмаре?» – не в силах разобраться, думала девушка.

К удивлению Настасьи, Андрей Андреевич не отчитывал её. Он лишь сказал жене, что, мол, случайно опрокинули свечу. На этом всё.

Елизавета Ивановна уложила Нину у себя. А Настасья  до первых лучей рассвета не могла сомкнуть глаз. В каждой тени ей чудилась рука, что неумолимо тянется к ней, чтобы задушить во сне.

Наутро Настасья клевала носом. Покои Нины спешно прибирали, отмывали. Елизавета Ивановна лишь удостоила гувернантку презрительным взглядом, в котором читалось: «Как же ты не уследила?» Настасья боялась поднять от пола глаза. А Нина, бледная и странно спокойная, была на себя не похожа.

Учебных занятий никто не отменял. После завтрака