Битва талантов - Алекс Хай

Воронин наклонился, прищурился, потом кивнул.

— Понял. Переделаю шаблон сегодня.

— И ещё — лапы. Каждый коготь делаем отдельно. Отцу нужны восковые модели к пятнице, чтобы он успел проверить пропорции до начала литья.

— Сделаю, Александр Васильевич. Успеем.

Воронин был из тех людей, которые говорили мало, делали много и никогда не переспрашивали дважды. Идеальный работник. Если бы все люди на земле были Ворониными, цивилизация давно бы колонизировала Марс. Правда, на Марсе было бы очень тихо.

Я оставил его за чертежами и перешёл к контролю отожжённых чешуек из вчерашней партии. Девяносто шесть штук лежали на бархатном лотке ровными рядами — серебристые, матовые, каждая с едва заметным изгибом. Я брал их по одной, проверял геометрию штангенциркулем, осматривал под лупой на предмет микротрещин. Монотонная, кропотливая работа, от которой уже через полчаса начинает болеть шея.

Из девяноста шести три я забраковал. Две с микроскопическими раковинами, одна с неравномерным изгибом. Три процента брака — приемлемо для серийного производства, но для императорского проекта я бы предпочёл ноль.

Телефон завибрировал. Лена.

— Саша, коротко. Кузнецовы согласились на встречу в четверг. Старший Кузнецов, как ты и предупреждал, начал торговаться ещё по телефону — запросил двадцать процентов сверху за срочность. Я сказала, что обсудим при личной встрече.

— Правильно. Больше пятнадцати не даём. И только при железной гарантии сроков.

— Ага. А ещё Зотов прислал пробные образцы застёжек. Шесть штук, разных типов. Я осмотрела — качество хорошее. Но финальное слово за папой, как договаривались.

— Пусть вечером посмотрит. Что ещё?

— Предзаказов за ночь прибавилось ещё двенадцать…

— Живём, — хмыкнул я.

— Живём, — согласилась она и отключилась.

Я вернулся к чешуйкам. Печь пискнула — третья партия была готова. Воронин начал выгрузку, и мастерская наполнилась сухим жаром раскалённого металла.

В десять тридцать зазвонил телефон. Номер на экране заставил меня отложить лупу.

Дядя Костя.

— Александр Васильевич, — голос Константина Филипповича звучал иначе, чем обычно. Не бархатный баритон гостеприимного хозяина «Англетера», а сухой, деловой тон человека, который перешёл от светских любезностей к конкретике.

— Слушаю.

— Есть разговор. Не телефонный. Приезжайте ко мне в час дня. Только не в гостиницу, а в «Касабланку» на Апраксином. Мой человек встретит.

Апрашка. Вот как.

В последнее время наши встречи проходили в «Англетере» — респектабельно, среди картин и антиквариата. Апраксин двор — другая территория. Торговые ряды, лабиринт лавок и складов, место, где можно купить всё — от подержанного самовара до информации, которую не найдёшь ни в одной газете. Когда Дядя Костя приглашал на Апрашку, это означало, что разговор уж точно не для парадных стен.

— Буду, — ответил я.

— Жду вас. До встречи.

Он отключился.

Я посмотрел на часы. Два с половиной часа до встречи. Достаточно, чтобы закончить проверку чешуек и оставить Воронину инструкции.

* * *

Апраксин двор встретил нас привычным хаосом.

Торговые ряды гудели, как улей: лавки с тканями, скобяными товарами, посудой, книгами, бог знает чем ещё — всё это теснилось под крышами старинных корпусов, построенных ещё при Екатерине и с тех пор не знавших капитального ремонта. Народу было, как в муравейнике в час пик. Снег под ногами давно превратился в бурую кашу, смешанную с опилками и песком.

Штиль припарковался на Садовой. Я вышел и направился к входу в третий корпус.

У двери в «Касабланку» нас встречал Штрих. Как обычно, в своей вечной кепочке с острым козырьком и тонком пальто не по погоде.

— Александр Васильич, здрасте-здрааасте! — Штрих широко улыбнулся, продемонстрировав дыру в ряде зубов. — Телоефончик, эцсамое, ну, как обычно… И прошу за мной.

Штиля вместе с мобильником пришлось оставить снаружи Штрих открыл дверь, пропустил меня и тоже остался на улице.

Меня всегда забавлял интерьер этого заведения. Сводчатые потолки были выкрашены в тёмно-синий под ночное небо, стены обиты тканью с восточным орнаментом. Медные светильники с разноцветными стёклами бросали на столики цветные пятна.

Пахло здесь одуряюще. Кардамон, жареный кофе, корица и что-то мясное — плов или тажин, определить точнее мешало расстояние до кухни.

Зал был пуст. Ни одного посетителя — только двое крепких молодых людей у входа, которые при моём появлении скользнули по мне равнодушными взглядами и вернулись к созерцанию стен. За стойкой бара неторопливо двигался смуглый человек — худой, черноволосый, с аккуратной бородкой и внимательными тёмными глазами. Вероятно, тот самый бармен, кофе которого так любил Дядя Костя.

Сам хозяин сидел за угловым столиком. Сегодня он был одет без привычного лоска — серый пиджак, тёмная рубашка без галстука, неброские часы на запястье. Здесь, на Апрашке, Константин Филиппович Гробарёв был не коллекционером-меценатом. Он был в своей стихии. На своей территории.

— Александр Васильевич! — он привстал и указал на стул напротив. — Присаживайтесь. Ахмед, кофе!

Бармен кивнул и начал священнодействие. Достал из-под стойки медную джезву с длинной ручкой, насыпал кофе из жестяной банки, добавил что-то из маленькой склянки и поставил джезву на поднос с раскалённым песком. Вскоре кофе начал медленно подниматься — тёмный, густой, с пенной шапкой цвета каштана.

Ахмед разлил кофе по крошечным фарфоровым чашечкам, поставил перед нами, молча кивнул и отошёл за стойку.

Я отпил и на секунду закрыл глаза.

Это всё ещё был лучший кофе, который я пил в Петербурге. Возможно — один из лучших за полтора века. Густой, обжигающий, с кардамоном и каким-то ещё оттенком, который я не мог опознать — то ли шафран, то ли что-то совсем экзотическое. Кофе, ради которого стоило спуститься в подвал на Апрашке.

— При Ахмеде можем говорить спокойно, — пояснил Дядя Костя. — По-русски не понимает ни слова — только «здравствуйте», «кофе» и «спасибо». Идеальный бармен для конфиденциальных разговоров.

Он усмехнулся. Я оценил: место встречи и правда идеальное.

— Итак, — Константин Филиппович отставил чашку и перешёл к делу. — Есть новости о вашей жемчужине. Княгиня Юсупова ожидаемо отказала. Мой посредник даже не настаивал — бессмысленно.

Я молча кивнул.

— Рябушинский… — Дядя Костя скривился, словно откусил лимон. — Жемчужина у него и правда есть. Семнадцать миллиметров, белая, персидская. Но не идеал — люстр средний, форма чуть грушевидная. Мой консультант говорит, экспонат не лучший. И за него Рябушинский просит пятнадцать тысяч.

— Мимо, — сказал я. — Это чересчур.

— Согласен. Строганов не отвечает на письма и сообщения. Либо влюбился во флорентийку и ему не до жемчуга, либо болен, либо сознательно избегает контактов. В любом случае — вариант ненадёжный.

Дядя Костя отпил кофе и посмотрел на меня тем самым взглядом —