Битва талантов - Алекс Хай

Внизу остались шахты, карьеры, леса и горы, в которых миллионы лет назад родились камни, лежавшие сейчас у моих ног. Вверху — облака, серые и плотные, как наш зимний Петербург.

Я закрыл глаза и подвёл итоги.

Противник — кем бы он ни был — вложил ресурсы и проиграл. Синтетика такого уровня стоила не дёшево. Организация подмены — тоже. Кто-то потратил немалые деньги, чтобы подсунуть нам фальшивки, — и единственным результатом стало то, что я лично слетал на Урал и отобрал камни даже лучше, чем были в первой партии.

Впрочем, расслабляться не стоило. Если ударили один раз — могут ударить снова.

Погружённый в свои мысли, я даже не сразу заметил, как самолёт пошёл на снижение. За иллюминатором проступили контуры Петербурга — серый, плоский, расчерченный прямыми линиями проспектов и изгибами каналов город. Нева, даже с высоты, выглядела свинцовой и недружелюбной. На календаре уже была весна, но зима сдавать позиции пока не собиралась.

Шасси коснулись полосы. Самолёт затормозил, покатился к терминалу.

Я включил телефон. Экран ожил, подгружая сообщения — несколько рабочих уведомлений, пропущенный звонок от Лены, сообщение от Воронина о готовности очередной партии чешуек.

И одно сообщение, которое заставило меня задержать взгляд.

«Александр Васильевич, добрый день. Можем ли мы встретиться в ближайшее время? Эдуард фон Майдель».

Я посмотрел на экран. Потом убрал телефон в карман.

Ну разумеется. Стоит всего на день отлучиться из Петербурга — и жизнь немедленно подкидывает очередной сюрприз.

Глава 12

В мастерской привычно пахло горячим металлом.

Отец и Воронин работали — каждый на своём участке, но с тем синхронным ритмом, который возникает у людей, давно привыкших делить одно пространство. Василий правил восковую модель когтя дракона — миниатюрную, размером с ноготь большого пальца, но с проработкой, которую оценил бы любой нейрохирург. Воронин загружал в печь очередную партию чешуек для отжига.

— Вернулся, — сказал отец, не отрываясь от работы. — Не сильно потрепали тебя уральцы?

— Живой и с добычей, отец, — улыбнулся я.

Я поставил кейс на верстак и щёлкнул замками. Крышка поднялась, и тридцать александритов в индивидуальных ячейках замерцали под светом ламп. Отец отложил надфиль, надел лупу и подошёл.

— Демидов принял лично, — коротко доложил я, пока отец осматривал камни. — Подтвердил подмену. Десять из тридцати — синтетика. В качестве извинений нам дали скидку на весь заказ и обещание полного расследования. Камни я отбирал сам, на их оборудовании, в присутствии независимого эксперта от Гильдии.

Василий не ответил. Он был поглощён камнями — брал каждый пинцетом, поворачивал к свету, подносил к настольной лампе, проверяя смену цвета. Зелёный — красный. Зелёный — красный…

Наконец, он снял лупу и посмотрел на меня.

— Саша, — произнёс он тихо. — Эти даже лучше, чем в первоначальном заказе.

— Я отбирал из лучшего хранилища в мире, — пожал я плечами.

— Вот эти, — отец указал пинцетом на камни в ячейках номер одиннадцать и двадцать три. — Эффект преломления цвета выдающийся. Переход из зелёного в пурпурный чистый, без промежуточных тонов. Редкость даже для Малышевского месторождения, а ведь оно лучшее… Эти два камня пойдут на голову дракона — в самые заметные гнёзда, чтобы всё узрели их красоту.

Я кивнул. Отец, когда дело касалось камней, был точнее любого прибора. Если он говорил «выдающийся» — значит, камни действительно стоили отдельного разговора. Впрочем, и я был впечатлён характеристиками этих александритов.

В нынешние времена самоцветы такого уровня попадались всё реже, и мне повезло, что Демидов распахнул передо мной свою сокровищницу. Что-то подсказывало мне, что на простой рынок такие камни бы не попали.

— Что тут у вас произошло за эти два дня? — спросил я, убирая камни в сейф.

— Двести чешуек уже отожгли, — доложил Воронин из своего угла.

— Восковые модели когтей готовы, — добавил отец. — Все двадцать. Справились на день раньше срока.

Я посмотрел на Воронина. Тот молча пожал плечами — мол, работа есть работа. Идеальный человек.

— И ещё, — отец чуть понизил голос. — Я тренировался со спиралью. Каждый вечер, по часу.

— И как?

— Девять секунд, — сказал он, и в его голосе прозвучала сдержанная гордость. — Стабильные девять секунд. И контур уже гораздо ровнее — витки не расползаются.

Девять секунд. Три дня назад было шесть. Прогресс, который Барсуков назвал бы «обнадёживающим» — а для Барсукова это была практически высшая похвала.

Дверь мастерской приоткрылась, и в щель просунулась голова Лены.

— Вернулся? Отлично. Коротко: Кузнецовы подписали контракт. Двенадцать процентов наценки за срочность вместо двадцати.

— Как тебе удалось? — поинтересовался я.

— Объяснила Ивану Петровичу, что двадцать процентов — это не срочность, а грабёж, и что мы в любой момент можем загрузить объём целиком к Зотову. После чего старший Кузнецов внезапно обнаружил, что двенадцать процентов — вполне справедливая цена. — Лена улыбнулась. — Зотов, кстати, прислал вторую пробную партию застёжек. Папа одобрил. Производство стартует на следующей неделе.

— Прекрасно.

Лена кивнула и исчезла — энергичная, деловая, с блокнотом подмышкой. Наш главный штаб тыла работал как часы.

Я достал телефон и просмотрел сообщения. Среди рабочих уведомлений — одно от Эдуарда фон Майделя, отправленное три часа назад: «Александр Васильевич, буду признателен за встречу завтра утром. Эдуард».

Я набрал ответ: «Жду вас в десять. А. Ф.».

Отец уже снова склонился над восковыми когтями. Воронин выгружал из печи отожжённые чешуйки. Мастерская жила своей жизнью — размеренной, точной, подчинённой единому ритму. Яйцо-заготовка стояло на верстаке в специальном держателе и терпеливо ждало, когда его оденут в чешую и золото.

Тридцать александритов лежали в сейфе. Больше никаких сюрпризов.

По крайней мере — с камнями.

* * *

Эдуард фон Майдель прибыл ровно в десять. Пунктуальность — добродетель, которую аристократия, к счастью, ещё не утратила.

Впрочем, штатское на нём по-прежнему сидело, как на манекене, — безупречно, но с ощущением, что вещь надета не на того человека. Однако сегодня было и кое-что новое. Эдуард выглядел иначе, чем на прошлой встрече. Не то чтобы весёлым — весёлым я его вообще ни разу не видел, — но собранным. Глаза — ясные, без той мутной тоски, которая плескалась в них, когда он рассказывал о нежеланной женитьбе.

Человек, который принял решение. Осталось понять — какое именно.

— Александр Васильевич, благодарю за приём.

— Кофе, Эдуард Антонович?

— С удовольствием.

Я провёл его в зал для особых клиентов. Помощница принесла кофе.

Эдуард сделал глоток, поставил чашку и достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист. Развернул на столе и придвинул ко мне.

Это была копия фотографии старинного женского перстня в стиле ар-деко с