Битва талантов - Алекс Хай

Бельский уж точно не стал бы интриговать и обманывать — не в его характере. Значит, информация проверенная.

— Продолжайте, — попросил я.

— Мой бывший ученик работает в мастерской Дервиза. Надёжный человек, у меня нет оснований подозревать его в обмане. Позавчера он случайно стал свидетелем разговора Бертельса с Владимиром Карловичем. Бертельс предложил обмен информацией о слабых местах чужих проектов и совместные действия для улучшения собственного положения.

— Дервиз согласился?

— Неизвестно. — Бельский чуть сдвинул брови. — По словам моего человека, Дервиз выслушал и ответил, что подумает. Для немца это может означать что угодно — от вежливого отказа до молчаливого согласия.

— Почему вы пришли с этим ко мне? — спросил я.

Бельский допил кофе одним глотком.

— Потому что мне противна эта возня, — сказал он, и его голос стал жёстче. — Я — мастер. Боевой артефактор с тридцатилетним стажем. Я привык побеждать в открытом бою. Мечом, молотом, магией — но честно, лицом к лицу. Конкурс — это состязание мастерства, а не ярмарка интриг. Если Бертельс выиграет саботажем — это обесценит победу для всех. Включая самого Бертельса, хотя ему, подозреваю, на это плевать.

— И что вы предлагаете?

Бельский выпрямился ещё больше — хотя, казалось бы, дальше некуда.

— Неформальное соглашение. Между мастерской Фаберже и мастерской Бельского. Не союз — каждый работает самостоятельно, на победу. Но с тремя условиями. Первое: мы не мешаем друг другу. Ни прямо, ни через третьих лиц. Второе: обмениваемся информацией о грязных приёмах — от кого бы они ни исходили. Третье: если один обнаружит подлость в адрес другого — предупреждает.

Он замолчал и выжидающе смотрел на меня. Я думал всего секунду — решение было очевидным.

Бельский на презентации произвёл на меня впечатление: прямой, честный, без хитростей. Его «Меч Сына Неба» был таким же — точным, острым, прямолинейным. Как и сам мастер. С таким конкурентом лучше соблюдать нейтралитет, чем враждовать. А если враждовать — то открыто, а не из-за угла.

— Принимаю, — сказал я. — С одной оговоркой.

Бельский чуть наклонил голову.

— Никакого обмена информацией о проектах, — продолжил я. — Ни единого слова о технических решениях, материалах, концепциях. Ни от вас ко мне, ни от меня к вам. Конкуренция остаётся чистой. Мы делимся только одним — сведениями о подлости. Всё остальное — каждый за себя.

Бельский кивнул. Ни тени разочарования, ни попытки торговаться. Именно такого ответа он ожидал.

— Именно так я и предполагал.

Он встал и протянул руку. Я пожал её — крепко, твёрдо. Рукопожатие двух мужчин, которые уважают друг друга достаточно, чтобы не пытаться обмануть.

— Разумеется, я хочу победить, Александр Васильевич, — сказал Бельский на прощание. Его голос был негромким, но в нём звенела сталь. — Однако если проиграю, то желаю проиграть достойному противнику. А не крысе вроде Бертельса.

Он развернулся и вышел, чеканя шаг и ни разу не обернувшись.

Я стоял у окна и смотрел, как Бельский выходит на улицу, садится в неброский автомобиль и уезжает. Снег ложился на тротуар — лёгкий, мартовский, уже не зимний. Фонари на Большой Морской горели тёплым жёлтым светом.

Лучший ответ на подлость — сделать такую работу, которую невозможно оспорить.

Вот этим и займёмся.

Глава 13

Тренировочный зал Барсукова выглядел так, будто в нём провели небольшую войну.

Три плиты пола были расколоты, одна — вздыблена и торчала под углом, как надгробная плита, решившая покинуть кладбище. В воздухе висела влажность, пахло озоном и раскалённым камнем. На стене напротив входа темнело пятно копоти — след огненного удара, ушедшего мимо цели.

Отец сидел на скамье у стены. Мокрая рубашка прилипла к телу, волосы слиплись на лбу, лицо было серым от усталости. Но глаза горели тем самым упрямым огнём, который я уже хорошо знал и который, кажется, был наследственной чертой Фаберже — полтора века не гас, и гаснуть не собирался.

— Как он? — спросил я у Барсукова, который стоял у стены со скрещёнными на груди руками и выражением лица, которое у другого человека можно было бы принять за задумчивость. У Барсукова оно означало бурю эмоций.

Тренер отозвал меня в сторону — к дальней стене, подальше от отца.

— Сегодня произошёл качественный скачок, — сказал он негромко. — Впервые ваш отец стабильно держал полноценную четырёхстихийную защиту в боевом спарринге. Не на тренировочном стенде, не в изолированных упражнениях — в реальном обмене ударами.

Он немного помолчал, собираясь с мыслями.

— Словно был пройден некий невидимый рубеж, — продолжил Барсуков, и в его голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее удивление. Для Барсукова это было всё равно что стоячая овация. — Теперь освоение тонкостей воздушной стихии должно пойти более гладко.

— Сроки? — спросил я.

Барсуков посмотрел на меня, потом на отца, потом снова на меня. Решал, видимо, стоит ли рисковать репутацией и называть конкретные даты.

— При нынешнем темпе и интенсивности, — произнёс он наконец, — реально подготовить Василия Фридриховича к экзамену на девятый ранг к концу мая. Непросто, но реально.

Конец мая. Я мысленно наложил эту дату на график конкурса. Финальная презентация — двадцатого июня. Настройка артефактных контуров — начало июня. Девятый ранг нужен до начала финальной настройки.

Впервые за всё время Барсуков назвал срок, который вписывался в наш график. Не с запасом — впритык, по лезвию, с точностью до недели. Но с этим уже можно работать.

— Понял, — сказал я. — Благодарю, Фёдор Владимирович.

Барсуков кивнул.

— Ваш отец — упрямый человек, — добавил он. Это прозвучало не как жалоба и не как комплимент. Скорее — как констатация природного явления. Вроде «вода мокрая» или «камень тяжёлый».

— Семейная черта, — ответил я.

— Я заметил, — отозвался тренер и позволил себе нечто, отдалённо напоминающее усмешку, и ушёл в подсобное помещение.

Аудиенция была окончена.

Я помог отцу подняться, и мы вышли на улицу. Мартовский Петербург встретил нас сырым ветром с Невы и серым небом, которое, впрочем, было уже не зимне-серым, а весенне-серым — тонкая разница, которую понимает только человек, проживший в этом городе достаточно долго.

Штиль ждал у машины. Увидев нас, открыл заднюю дверь и молча отступил.

В машине отец откинулся на подголовник и закрыл глаза. Молчал минуту, а потом, не открывая глаз, произнёс:

— Твоя спираль работает, Саша. Без неё я бы топтался на месте ещё полгода.

— Это не моя заслуга, — ответил я. — Ты сам пробил этот барьер. Метод — всего лишь инструмент. Голова и руки ведь твои.

Отец открыл глаза и посмотрел на меня, усмехнулся.

— Дипломат из тебя вышел бы отличный. Впрочем, из тебя что угодно бы