Битва талантов - Алекс Хай

Я бросился за ним.

Не побежал — быстрый шаг, почти скользящий, чтобы не привлечь внимания смотрителей. В Эрмитаже бегать нельзя — это правило знает каждый петербуржец с шестилетнего возраста. Нарушишь — вылетишь за дверь быстрее, чем успеешь сказать «Рембрандт».

Папарацци оказался проворнее, чем выглядел. Мелькнул серым пальто в анфиладе залов, нырнул влево, обогнул группу студентов с экскурсоводом и рванул к боковому выходу. Камера болталась на шее, блокнот торчал из кармана — фотограф бежал так, словно за ним гнался не ювелир, а жандарм.

Впрочем, у ювелира было одно преимущество: я знал Эрмитаж лучше, чем он. Полтора века посещений — включая те времена, когда эти залы были жилыми покоями. Боковой выход, к которому мчался папарацци, вёл в тупик, о чём свидетельствовала табличка, которую он в панике не заметил.

Я перехватил его в зале голландской живописи. Поймал за локоть — спокойно, но так, что вырваться было бы затруднительно без серьёзного ущерба для пальто. Пара посетителей у дальней стены даже не обернулась.

— Руки! — прошипел папарацци. — Что вы себе позволяете⁈

Вблизи он оказался невысоким мужчиной лет сорока с хитрыми подвижными глазами и тонкими усиками, которые, вероятно, казались ему элегантными. Камера на шее — профессиональная, с хорошим объективом. Рабочий инструмент охотника за чужими секретами.

— Позволяю себе то же, что и вы, — ответил я негромко, прижимая его к простенку рядом с витриной. — Только я делаю это в открытую. Документы, будьте любезны.

— С какой стати? Вы не полиция! Я буду жаловаться!

— Жалуйтесь. Но сначала — объясните смотрителям, зачем вы снимали посетителей в закрытом для съёмки зале. Они вызовут охрану. Охрана вызовет полицию. Полиция изымет камеру. — Я помолчал. — Или мы решим это между собой. Тихо, быстро, без протоколов.

Папарацци быстро оценил расклад. В его глазах мелькнул тот самый расчёт, который отличает профессионала от любителя: любитель паникует, профессионал просчитывает варианты.

Он полез во внутренний карман и достал карточку.

Зильберштейн Леонид Маркович. Фотограф-фрилансер. Сотрудничает с «Петербургским вестником», «Светской хроникой» и ещё парой изданий, чьи названия я бы не стал произносить в приличном обществе. Адрес — Лиговский проспект, что объясняло многое. Лиговка была родиной половины петербургских жуликов и второй половины петербургских журналистов, причём отличить одних от других не всегда представлялось возможным.

Я запомнил данные и вернул карточку.

— Теперь главный вопрос, Леонид Маркович. За кем вы следили?

— За вами, — буркнул Зильберштейн, окончательно оценив бессмысленность запирательства.

За мной. Не за Аллой.

— Кто нанял?

— Не скажу.

— Леонид Маркович, — произнёс я тем тоном, который обычно приберегал для особых случаев. — Я не полицейский — это верно. Но у меня есть друзья в охранной фирме «Астрей». Бывшие военные скучают по активной работе. А ещё у меня есть знакомый журналист-расследователь по фамилии Обнорский, который с удовольствием напишет материал о фотографе, шпионящем за участниками императорского конкурса. Как вы думаете, понравится ли вашим заказчикам такая публичность?

Зильберштейн побледнел. Имя Обнорского в петербургских журналистских кругах действовало примерно как холодный душ — отрезвляло мгновенно.

— Помощник мастера Дервиза, — сказал он. — Некто Краузе, Генрих Краузе. Личный секретарь, если я не напутал. Мне поручили отслеживать ваши перемещения и контакты.

Дервиз. Вот, значит, как.

Информация от Бельского подтвердилась в самой неприятной форме. Дервиз, который на презентации держался по-немецки невозмутимо и принимал решения с эффективностью калькулятора, — нанял папарацци. Это было не в его стиле. Педантичный немец-часовщик не стал бы пачкать руки подобной грязью по собственной инициативе.

А вот Бертельс стал бы. И подсказал бы, и организовал, и руками Дервиза провернул.

Альянс, о котором предупреждал Бельский, уже вовсю работал.

Я протянул руку.

— Карту памяти, пожалуйста.

Зильберштейн дёрнулся.

— Но это моё имущество!

— Было вашим. Теперь — моё. Считайте это компенсацией за причинённые мне неудобства.

Папарацци смотрел на меня несколько секунд, оценивая, насколько я серьёзен. Видимо, оценил правильно — потому что молча открыл отсек камеры, извлёк карту и протянул мне. Маленький кусочек пластика, на котором могло уместиться достаточно изображений, чтобы разрушить несколько репутаций.

Я убрал карту в карман.

— Теперь условия, — сказал я. — Простые и понятные. Никаких статей, никаких снимков, никаких разговоров с Краузе о том, что произошло сегодня. Заказчику скажете, что объект не появился в интересных местах и снимать было нечего. Скучный день. Ничего примечательного.

— А если спросят подробности?

— Импровизируйте. Вы же журналист — сочинять умеете лучше, чем кто-либо.

— А если я не соглашусь?

— Тогда «Астрей» заинтересуется вашей персоной. А Обнорский — вашими заказчиками. Поверьте, Леонид Маркович, — я позволил себе улыбку, от которой собеседник заметно поёжился, — вам не понравится ни то, ни другое.

Зильберштейн молчал всего секунду. Потом кивнул — коротко, резко, как человек, принимающий неизбежное.

— Договорились.

— Рад, что мы нашли общий язык. Приятного дня, Леонид Маркович. И не забудьте — в Эрмитаже без специального разрешения фотографировать запрещено.

Я отпустил его локоть. Папарацци одёрнул пальто, поправил камеру на шее и ушёл — быстро, не оглядываясь. Через минуту его силуэт мелькнул в дальнем конце анфилады и растворился среди посетителей.

Я остался один в зале голландской живописи. С портрета на стене на меня смотрел бородатый бюргер с выражением лица, которое, казалось, спрашивало: «И часто у вас тут такое?»

Чаще, чем хотелось бы, дружище. Чаще, чем хотелось бы.

* * *

Алла стояла у витрины с нефритовым драконом — ровно там, где я её оставил. Катерина — рядом, уже не на привычной дистанции в два шага, а вплотную. Верная компаньонка сменила режим с деликатного невмешательства на боевую готовность.

Увидев меня, обе выдохнули.

— Всё в порядке, — сказал я негромко. — Фотограф. Фрилансер, работал по заказу одного из моих конкурентов. Карта памяти изъята. Снимков больше нет.

Алла побледнела, но голос не дрогнул:

— Это из-за меня?

— Нет. Следили за мной. Мои перемещения, контакты, встречи — сбор информации в рамках конкурса. — Я посмотрел ей в глаза. — Вы оказались в кадре случайно.

Это была полуправда. Фотография Александра Фаберже наедине с негласной невестой барона фон Майделя была бы подарком для любого шантажиста — удар по трём семьям одновременно. Но сейчас Алле нужна была не полная картина, а уверенность, что опасность миновала.

— Кто из конкурентов? — спросила она тихо.

— Дервиз. Хотя, полагаю, настоящий заказчик — другой человек, который прячется за чужой спиной. — Я не стал называть имя Бертельса вслух. В музейном зале у стен бывают не только картины, но и уши.

Алла сжала кулаки — машинально, на секунду, потом разжала. Я заметил: не испуг, а злость. Она была не из тех, кто